Теперь Николай Петрович почувствовал, что устал, и устал сильно. Он похвалил себя за то, что не сорвался, не наорал на главную кладбищенскую пиявку, не стал качать права и козырять служебным удостоверением, которое могло подействовать, а могло и вызвать обратную реакцию. Выдержка в который раз себя оправдала, могильщик сейчас вонзит в землю свой блестящий заступ, и все будет сделано как надо. В таких вещах все непременно должно делаться как надо, и нельзя позволять, чтобы тобою понукали. В таких вещах лучше заплатить и переплатить, а потом сэкономить хотя бы на водке. Могильщик покачивался на переднем сиденье, обхватив гладкую рукоятку своего инструмента.
Николай Петрович подумал, что в последний свой год Муся писала о родных, какими и как она их запомнила, и окончила-таки эту работу, которую близкие опять-таки восприняли как ее странность. «Ее бы настырность да мне», — пожелал он, хотя тоже не был обижен настойчивостью, но не пер напролом и очертя голову, когда чувствовал, что людям это в тягость. Он, как и его отец, не любил делать что-либо в тягость людям. Только — по взаимному согласию и к взаимному удовлетворению. Впрочем, слово «взаимное» могло и отсутствовать; его поступки, как и поступки отца, часто не несли отблеска собственной выгоды.
Ей было просто необходимо сообщить тем из близких, кто оставался жить после нее, самое важное о своем поколении и о себе, и она вложила в это нелегкое занятие всю свою неизбывную страсть к добрым делам. Для нее это было то же самое, что и отстаивание справедливости, подумал Николай Петрович. Он перепечатал потом все ее записи, освобождая их от сумбура и от субъективности, когда они уж больно выпирали — она выговаривала ему за непрошеное вмешательство в текст, но не зло, соглашаясь в душе с необходимостью такой правки. И фотографии она подобрала, отдала их увеличить и размножить — вот они перед вами, люди с живой плотью и мятущимся сердцем, которых давно уже нет! Как только он кончил перепечатывать, она нашла старичка переплетчика, и рукопись стала книгой, существовавшей, правда, в четырех экземплярах, но все-таки существовавшей. Все эти экземпляры были немедленно розданы родне, и слова благодарности, которые были сказаны ей в ответ на это деяние, которого от нее никто не ждал, на сей раз были теплы и искренни, она была довольна, то есть счастлива.
Мать, отец, восемь сестер и братьев, она сама и сын ее непутевый — двенадцать человеческих судеб заполнили ее книгу. Конечно, они были описаны не подробно, не день за днем и год за годом, но так, что для Николая Петровича в этих людях открылось много нового, неожиданного, чего без Муси он и не узнал бы никогда. Правда, она все пропускала через призму личных отношений. Она не забыла ни одного сказанного ей грубого слова, но это не было злопамятностью. Она просто была уверена, что не заслужила такого к себе отношения. Поколение, последней представительницей которого была Муся, отличалось чистотой помыслов и бессребреничеством. В самом деле, никто из этих людей не оставил прямым своим наследникам ни хором каменных, ни золотого запаса. Они поднимали страну и подняли-таки ее наперекор противодействию, равному которому по силе не ощущал ни один другой народ в самые мрачные периоды своей истории. Вот его поколение, подумал Николай Петрович, уже было инертно в приеме эстафеты, и это сразу сказалось на стране. В его поколении чистота помыслов была существенно потеснена и ужата меркантильностью. Слишком многие сегодня считали, что для того, чтобы жить лучше, годятся любые пути, и главное на этих путях — как можно дольше отодвигать конфликт с законом.
А Муся, подумал он, позаботилась и о сегодняшнем дне, первом дне после ее смерти. Она все для этого дня приготовила, все предусмотрела. Даже стопку денег положила поверх чистой одежды. Эта особая щепетильность всегда ее отличала; близкие смирились и с этой ее странностью.
Машина опять остановилась у могилы Юрия. Землекоп сразу узнал памятник и заулыбался.
— Эта мамашка сюда ходила-ходила, поливала-поливала! Какой это хороший был мамашка! — сказал он, медленно подбирая шершавые, тяжелые для него русские слова. — Я твоя мамашка видел все время.
Николай Петрович кивнул, соглашаясь. Да, ходила, поливала. Это было единственное место, куда ее влекло. Здесь она выговаривалась и оттаивала немного.
Он спросил у могильщика, сколько надо дать.
— Сколько дашь, хозяин! — сказал поджарый, прокаленный солнцем сорокалетний узбек и посмотрел на него открыто, не стесняясь. — Одни дают сорок рублей, другие пятьдесят.
Николай Петрович протянул ему деньги сразу. Он знал, сколько пиявок прячется за этим человеком с отполированным заступом в крепких ладонях. Он дал ему пятьдесят.
— Через два часа можно везти, — сказал могильщик. — Для твоя мамашка все будет как надо.
Он поплевал на ладони и вонзил заступ в землю, а потом сильно надавил на него сапогом.
Поехали за покойницей.