– Между прочим, эти тоже играют на три порядка круче нас, – мрачно кивает в направлении сцены Стэн. – Обделаемся, как бобики.
– Главное – что бы ни происходило, морды у нас должны быть самые триумфальные, – даю я установку. – Тогда, даже если обделаемся, никто не поймет.
– Мы этого не слышали? – по-заговорщицки улыбается Светик.
– Разумеется, фанаты об этом даже подозревать не должны, – возвращаю ей улыбку.
– Ты песни распечатал? – спрашивает Стэн.
– В смысле – порядок, в каком сегодня играем? Обижаешь… – Я достаю из чехла распечатки и раздаю их. – Сначала «Дуги Бримсон», чтобы все прикурили. Потом стандартно – «Удушье», «Прямой эфир», «Лазанья»…
– Да читать-то мы умеем, – перебивает Роммель.
– По тебе не скажешь.
– Что такое «Дуги Бримсон»? – с опозданием спрашивает у Светика ее оруженосец.
– Янчик, я сама не знаю. Ребята, просветите?
Значит, его Ян зовут. Хорошо хоть, идентифицировали.
– Это такой английский писатель. Довольно специфический. У него все книги на тему футбольных фанатов, их фирм и так далее. Но для песни это, в общем, не так важно… Кстати, мы ждем, что нам подпоют, – прозрачно намекаю я.
– Когда это я не подпевала? – изображает смертельную обиду Светик. – Я все ваши тексты помню, только не всегда понимаю, про что они.
– Это не главное, – успокаивает Роммель. – Я, по-твоему, как их пою? Точно также.
В гримерку заглядывают два мужика лет под сорок.
– Здоровеньки булы! Это здесь, наверное, окопались звезды, которым вот-вот выступать?
– Ага. Вы за нами? А кто-то после вас еще будет играть или вы сегодня последние?
– «Многие же будут первые последними, и последние первыми», – загадочно ответствует мужик и выходит из гримерки.
У меня отвисает челюсть: я врубаюсь, кого он цитирует. Как раз вчера дочитал первое Евангелие, от Матфея, и эти слова стопроцентно оттуда.
– Это чего он такое завернул? – напрягается Троцкий.
– Я тебе потом объясню.
– Нет, ты давай сейчас.
– Крыс что-то шифрует, – усмехается Стэн.
– Да ничего он обидного не сказал, не дергайся… Слушайте, они сейчас уже закончат выступать, – не особо умело перевожу разговор, – вы бы хоть инструменты вынули, а? И шнуры, и бумажки с аккордами! Гитары настроили? На сцене же некогда будет!
И начинаю демонстративно распаковываться. Остальные нехотя поднимаются.
– Настройтесь, чтобы на сцене время не тратить. Мне-то не надо…
Я высовываюсь из гримерки, смотрю вниз, на сцену, и наблюдаю, как «ретро-мужеложцы» доигрывают последнюю песню. Их публика (человек двадцать или около того) мило хлопает, вокалист прямо со сцены жмет им руки и, вернувшись к микрофону, благодарит за замечательную поддержку. Семейная идиллия.
– Все, Элвис уже уехал! – сигнализирую я.
Лица у всех резко становятся серьезными, даже с Троцкого слетает пьяный расслабончик. Мы вчетвером становимся в круг, кладем руки друг другу на плечи. Это у нас такой ритуал, который родился перед третьим концертом.
– По коням! – говорит Стэн.
– С Богом! – говорит Троцкий, подхватывает кейс с малым барабаном в одну руку, чехол с тарелками – в другую.
– С Богом! – обрадованно подхватываю я.
Красава Троцкий – с таким напутствием как-то правильнее выходить на сцену.
– Всех порвем! – подбадривает Роммель, замыкающий шествие. Светик и Ян спускаются вслед за нами. На лестнице мы сталкиваемся с «ретроградами» и можем, наконец, нормально их рассмотреть. На вид нормальные пацаны – чего мы их вдруг к педикам приписали?
Внизу замечаю мужика, который цитировал Евангелие. Нет, вряд ли они играют шугейзинг – внешне «евангелист» больше смахивает на участника группы «Любэ».
Слава Богу, настраиваться по-быстрому за четыре концерта мы уже научились! Роммель становится по центру, я со своим «Коргом» – справа от него (если смотреть из зала, то слева), Стэн – слева (из толпы, соответственно, справа). Троцкий уже вовсю возится со своей барабанной кухней.
Краем одного глаза замечаю «наших людей», лениво мигрирующих к сцене, краем другого – личность, сильно напоминающую типичного сисадмина. Соображаю, что это местный звукооператор, и он помогает мне разобраться с проводами.
– Крыс, дай мне «ми»! – кричит Роммель.
Я вылупляюсь на него, как на футболиста, который на последней минуте матча засаживает в свои ворота.
– Ты чего, в гримерке настроиться не мог?
– Да не занудствуй, отец! Сейчас быстренько, пять сек…
Я со злостью втапливаю кнопку
– Ну ты мне нотку-то дашь?
Машинально беру «ми» первой октавы. Интересно, этот человек так и помрет идиотом? Это же надо – знать, что на сцене лишней секунды не бывает, и оттяпать у нас драгоценных минут пять, если не больше…
– Ты чего, заснул? – орет мне этот суслик.
Если бы мы были гангста-рэперами – грохнул бы его прямо на глазах у публики. Наверняка после этого мы стали бы легендами жанра…
И в этот момент я соображаю, что клавишу я нажимаю, а звука-то нет! Хотя синтезатор подключен. Стэн и Троцкий уже смотрят на нашу пантомиму с нетерпением. Я подскакиваю, начинаю искать звукаря, но тот как сквозь сцену провалился.
