На суше она стала Сиреной и звала мореплавателей выйти на берег своим певучим голосом. И они выходили, а она им пела. Но однажды у нее кончились песни – так Гера наказала ее за то, что сбивала с пути искателей приключений, и она ушла в горы, став горной нимфой Эхо. Эхо повторяла все, что слышала, а поскольку до вершины горы, где она обитала, добирались только отчаянные люди, то она переняла их черты: смелость, стойкость и азарт. Повторенье – мать ученья.
Вдохновленная своими новыми качествами, Эхо пошла в лес, встретила там Нарцисса и влюбилась в него. Нарцисс, который любил только себя, смог полюбить и нимфу, ведь она была его эхом. Выглядела Эхо, конечно, совсем иначе, чем Нарцисс, но сам себя он никогда не видел, поскольку зеркал еще не изобрели, и думал, что он та самая прекрасная Дева, которой была Эхо. Но однажды она повела его к горному ручью, чтоб вымыть, а то он стал совсем как сатир. Нарцисс умылся, а увидев свое отражение в кристально чистой воде, понял, что любит вовсе не нимфу, а того самого молодца – себя. И все, так и остался Нарцисс на берегу ручья со своим отражением, там и умер, и было это наказанием Афродиты за изоляционистское самолюбие, но все же она увековечила его в цветке.
Эхо же осталась в лесу, став Лесной нимфой, дриадой, и все звери ее любили, поскольку она укрывала их от охотников, а крестьяне искали ее расположения, чтоб она не позволяла волкам и медведям на них нападать, когда они ходят по грибы и ягоды. И несли ей всякие подношения: свежесваренный кофе поутру, дораду на гриле, лепешки, сыры, халву. Носили-носили, а потом перестали. Привыкли, что и так все хорошо, никто на них не нападает. И звери перестали любить Дриаду, они тоже привыкли, что никто не убивает, как бы само собой, и забыли свою заступницу.
И тогда Дриада, прожившая несколько жизней, превратилась в Эринию. А если учесть, что уже наступила эпоха Римской империи, то там она называлась Фурией. А когда у нее выросли крылья, греки, которые при этом никуда не делись, стали звать ее Немезидой, богиней, или нимфой, возмездия. И тут никому мало не показалось – ни в воде, ни на суше.
Гравитационный скачок. Внезапно.
Люди, которые деловито шли по тротуару, выгуливали во дворе любимых собак, выходили из магазина с сумкой продуктов, поднялись в воздух. Вместе с собаками и продуктами.
Люди, которые ехали в автобусах, вдруг почувствовали себя в самолете, набирающем высоту. Водители всех континентов в один и тот же момент резко дали по тормозам, но это не помогло – автобусы взмывали все выше в небо. Пассажиры перепуганно смотрели в окна, за которыми болтались нелепые, длинные и толстые корни вековых деревьев, а стволы плыли горизонтально, будто по воде.
Дома, стоявшие на прочных фундаментах, оторвались от земли и, покачиваясь, висели в воздухе. Многоэтажные легли на бок, и все сидевшие за офисными и обеденными столами повалились на пол, пытаясь понять, что происходит. Было похоже на землетрясение или теракт, но это было другое. Снаружи о стекло ударилась чашка и разбилась. Мимо пролетела кошка.
Те, кто жил неподалеку от зоопарков, видели львов и крокодилов, которые беспомощно перебирали лапами по воздуху.
Летающие коровы казались зрелищем, смутно знакомым.
Промчался скоростной поезд, наперерез которому неслась кавалькада черных лимузинов. Поезда метро долго бились о потолок, но пробили его.
Апельсины и лимоны тут и там разлетались яркими вспышками салюта.
Нефть текла по небу черными вертикальными ручейками. Вода рек и озер встала витыми хрустальными колоннами, уходящими в бесконечность, а океаны – соляными столбами.
Знакомые и незнакомые купюры с цифрами мечты летали, как на свадьбах некоторых народов, а монеты мелькали сверкающими конфетти. Но это не был праздник.
Земля сбросила с себя все, не сделав ни одного исключения. На нее давили громадами небоскребов, сверлили, проникая все глубже, методично заковывали в панцирь, но главное – ее собирались взорвать. Теперь она свободна.
В теле все интересное – спереди.
Сзади – трубы, канализация, черный ход, оборотная сторона, не решка, а орел, у которого обрублены крылья, обрубки называются лопатками, маленькими лопатами – копать диван, и ноги утяжелены так, чтобы не было шансов воспарить.
Но сзади – штатив, на который насажена голова, костяной шар с начинкой из галактики нейронов, восемьдесят шесть миллиардов. У слона больше, у остальных меньше. У нашей галактики нейронов, звезд, еще больше.
Между нейронами бегущая строка импульсов, миллионы строк – приказы, задачи, предложения, от которых нельзя отказаться, хотя кажется, что можно, мерцающие сигналы светофоров, зеленая улица, желтое предупреждение, красный стоп, пробки, засоры, черные дыры, заглатывающие отлаженный часовой механизм, до того бывший вечным.
