Он — подонок, однажды получивший свой счастливый билет. Она — уже не человек. Это — грустная история. История любви, дружбы, предательства, мести, погони за мечтой. Но, в первую очередь, конечно же, любви. Любви, пахнущей перламутром и дымом. Потому что любовь — это огонь, сжигающий все на своем пути: и прошлое, и настоящее, и будущее. Потому что любовь не знает пощады.
Она ползала. Я скажу больше: эта нанозараза ползала даже под ее веками.
Я смотрел, как спит Агния. Она заболевала, ее сны становились мозаикой из пикселей, с каждой ночью отдаляя ее, волоча туда, где не было места для меня. Соус из нано шуршал под ее кожей, в крови, капал из зрачков. Теперь она могла видеть сны с открытыми глазами. Я гладил ее по волосам, и ощущение было другим. Совершенно новым.
Знаете, есть вещи, которые ускользают от нас со временем, но не в моем случае — я любовался Агнией и понимал, что она стала еще прекрасней. Даже после того, как программа захватила почти треть ее тела, Агния была сногсшибательно прекрасна.
Я вылез из постели, подобрал одежду и вышел из спальни за неимением другого способа отрешиться. С каждым вздохом мир казался во стократ фальшивей и тусклей, а халупа — безнадежно сырой и убогой. Сквозняки паразитировали по углам. Откуда-то доносилась погребальная песнь радиоточки, помехи походили на шум прибоя: «…тело президента… опознать… растворено в кислоте… о начале боевых действий…» На крыше соседнего дома вращалась огромная лампа — маяк для демонов электричества, стекла и радиации. Луч белого, как кома, света ползал по комнате. Я сел на подоконник и закурил. Оставались считанные часы до рассвета, но Пески не спали; их лихорадило светодиодами, песок с шорохом несся по дорогам, забивался под лохмотья всякого бездомного отребья. Я курил и думал: ох черт, как же так вышло, почему это произошло с нами, но не мог найти ответа. Просто больше не было ответов. Вообще никаких.
Однажды я угодил в сети девушки с волосами из чистого огня, упал в пропасть ее зрачков и до сих пор не могу подняться.
Мир поимел меня и с едкой усмешкой балаганного фокусника требовал все новых и новых жертв.
Я курил и слушал, как мой сосед, эта жирная полумеханизированная свинья из 260-ой, сливает очередную порцию отходов от выращивания перламутра. Эти белые, точно лен, паразиты требовали особого ухода. Если ты бережен и осторожен с ними, они дают соцветия, из которых потом делается порошок и с успехом толкается на черных фермах, в Районах Упадка. Перламутровый — цвет возвращения блудных детей к истине.
Когда мой сосед прекратил копошение и вернулся, судя по всему, в постельку к своему новому дружку, я услышал другой звук — шум драки на площадке. Меня не волновало: кто, как, почему. Мне достаточно было знать одно: это может разбудить мою девушку.
Потушив сигарету о подоконник, я пересек комнату и достал из-под раздолбанного дивана ружье. У меня не было выбора. Нет, не так: я больше не хотел выбирать, смертельно устал от этой лотереи.
Тонкие серебристые побеги оплелись вокруг дула и сочно рвались. Я замер и секунду-другую смотрел на танец серебристых нитей перламутра, потом с рычанием отдернул руку. Нет, этот перламутр не даст соцветий; он будет въедаться в стены, паразитировать, разъедать их.
Я решил, что однажды непременно сожгу этот сырой муравейник. Также как мир сжег мои мечты.
Тихий ангельский смех, словно перезвон колокольчиков в зимней ночи. Чье-то прерывистое дыхание. Голос, выкрикивающий угрозы — густой сладкий голос, такой можно пить вместо сиропа из черной смородины. Толчок узнавания в груди — я уже знал, кого увижу за дверью.
Я щелкнул замками, запуская в свою нору тусклый свет лестничной клетки и генетически прекрасный запах хризантем. На меня смотрели. Я улыбался. Улыбалась моя двустволка. Улыбался чувак с раскровененной физиономией, хламом лежащий под стеной. Приподнявшись на локтях, он прохрипел:
— Хей-хо, Феликс, приятель! Рад тебя видеть!
Это был Константин. Собравшиеся вокруг него типы выглядели скверно, я хочу сказать, по-настоящему скверно. Один из них зажимал его подружку, но, увидев меня, отпустил ее. Отчаянно матерясь, всклокоченная цыпочка осела на пол. Был еще мальчишка, загнанный в угол одним из подонков. Я не знал мальчишку. Я просто вскинул двустволку. Холодное равнодушие. Ствол — это трубка мира. Аминь.
Кто-то из соседей прилип к дверному глазку и пас нас, волны либидо его программ накатывали на мой мозг — дешевых, хищных, абсолютно нелегальных. Если ему нечего скрывать, его рука сейчас тянется к телефону. Однако этот вариант также нереален, как серафим без веры и ствола. Всем есть что скрывать: пристрастие к электричеству, пищевым добавкам, банкам с собачьей тушенкой, принадлежность к Церкви механизированных или собственную синтетику. Так устроен мир, так задумал Белый Босс; технология улучшает Его труды. Над нашим миром значатся два автора: Белый Босс и Технология. Это — продуктивный альянс против искусства, мышления, любви и созерцания. Эй вы, придурки в кроличьих полосатых шляпах, пейте ваш паршивый чай и сияйте! Сияйте так, словно пьете ночной неон! И пусть ваша кровь закипает от света!
— Я вернусь за тобой, — оскалил заточенные клыки ангел — самый высокий, суровый, в стильных очках, — и отошел от мальчишки.