— Успокойся, Жора, — сказала мать. — Говори, что уж тут…
Вошла тетя Таня.
Размазывая слезы на щеках, Жора рассказал, что было, от начала до конца.
Они уже собирались домой. Ожидая катер с другого берега, выкручивали трусы, полоскали в воде ноги. Мимо причала пронеслась моторка. Форса ради, наверное, какая-то дура на полном ходу нырнула с борта и сразу же угодила в яму. Все вокруг замерло. Поверх воды пошли круги. Не раздумывая, не сказав ни слова, Славка, в чем был, бросился в водоворот.
…Уходили секунды, одна за другой, ни он, ни она не доказывались. Подоспела речная служба, оцепила место.
Жора не помнил, что было дальше. Видел лишь, как бледную, наглотавшуюся воды дуру уложили на причал и стали откачивать. Вскоре она открыла глаза. За Славкой ныряли долго, до самой темноты…
Рядом с нами жил дядя Гриша Лотоцкий, токарь с «Ленкузни». У него была своя моторка. На реку мы пришли до рассвета — я, Жора и он. Оттолкнувшись от берега, мы поплыли наискось к тому причалу.
Было безлюдно, тихо. Только рыба выплескивалась наружу, тотчас же исчезая в воде, и одинокие рыбаки на набережной разматывали удочки. Да еще стук нашего мотора разносился вокруг.
Мы осмотрели причал со всех сторон. Перегибаясь через борт моторки, дядя Гриша заглядывал под настил, освещал фонариком полутьму каждой сваи. Все поняли, что искать нужно ниже, там, где мосты. Моторка развернулась и пошла по течению.
Вблизи первого моста мы сели на весла. Кружили среди быков, потом был второй мост, а за ним — ровная, далеко уходящая гладь. Я не отрывался от воды, перебегая глазами с берега на берег. Боясь не усмотреть, упустить, каждый раз оборачивался назад. Дядя Гриша взглянул на меня и, не сказав ни слова, налег на весла.
Взошло солнце. Снова застучал мотор. Лодка резала реку вдоль и поперек, диагоналями пересекая ее от одного берега к другому. По пути мы заходили во все заливы, шли пешком по берегу, заглядывая под каждый куст, под каждую корягу.
Мимо, вверх и вниз, проносились ракеты, проплывали пароходы, ползли баржи.
На закате мы были у Вишенек. Солнце садилось за горизонт, пришлось возвращаться.
Почти всю дорогу, туда и обратно, мы молчали. В наступающей тьме я увидел вдруг что-то черное, плывущее навстречу.
— Дядя Гриша!
Он выключил мотор и взялся за весла. Медленно, затая дыхание, мы приближались к этому черному, оно — к нам.
Поравнявшись, мы увидели бревно, упавшее с баржи или сброшенное в воду при погрузке.
Домой мы вернулись во втором часу ночи.
Славку нашли через неделю. Совсем близко, у Жукова острова.
Объявили мою станцию. Не дожидаясь автобуса, я вышел на широкий, обсаженный тополями бульвар, миновал несколько пересекающих его улиц и, дойдя до последней, свернул в переулок.
Открыла Ольга Сергеевна.
В первой комнате — все четверо — старший, Леньчик, двое девочек-близнецов и меньший, Витька, прилипли к телевизору. Дикторша объявила концерт мастеров искусств.
— Тише, ребята, — сказал я, кивнув всем четверым.
Леньчик приглушил звук, а мы с Ольгой Сергеевной скрылись по соседству, плотно притворив двери.
Кривдин лежал на тахте, обернувшись простыней. Рядом с празднично цветистыми обоями комнаты, оранжево-вишневым ковром, свисающим от потолка и, даже в этот вечерний час, ослепляющей белизной простыни, он казался чем-то инородным. И тусклой серостью лица, и то вспыхивающим, то угасающим блеском глаз. Увидев меня, он зашевелился и, силясь подняться, напустился на Ольгу Сергеевну:
— Так и знал — раззвонила, разнесла! Просил же, говорил тебе, что завтра здоров буду…
— Лежи, пожалуйста, — сказал я, присаживаясь рядом. — И не строй из себя героя.
В комнату вошел Леньчик, прислонился к стене.
Ольга Сергеевна поправила съехавшую простыню.
— Видите, Евгений Васильевич? Нет, уж ты помолчи, я все скажу. Каждый раз такое: придет домой и чуть что — как спичка. И с ними, — кивнула она в сторону Леньчика, — и со мной.
— Не знал я, Дмитрий Лукич, что ты такой ухарь-купец.
Он пытается улыбнуться.
— Послушай ее…
— И давно такой занозистый?
— Считайте, с весны. Прежде человек как человек был. Да не в нас дело, пускай себе! Мы все перетерпим. Тает на глазах — вот главное. Не ест ничего — хлебнет ложку, и пошло — то ему не так, это не по нем. А сам сразу на боковую.
— Как это «на боковую»?
— Обыкновенно, лежнем лежит. И вечера все, и выходные тоже. Что ж, когда сил нет подняться…
Я ловлю каждое слово — эта не замечавшаяся ранее раздражительность, переборчивость в еде, общая слабость, скрываемая от чужого глаза шутками и прибаутками.
— Фордыбачься сколько влезет, если охота, — говорю я, обернувшись к нему. — Но есть все же надо. Иначе мы с тобой ноги вытянем.
— А если не идет, понимаешь — не идет! — вырывается у него. — Что в рот возьму — назад воротит, давит здесь…
— Где давит?
— Ну, здесь вот, — показывает он пониже ребер.
— Почему же молчал до сих пор, чудак-человек, и там, у них, и у нас?
— А что говорить! Толку от вашего брата…
— Старая песня! Толку — не толку, к этому пункту мы еще вернемся. На досуге как-нибудь. А сейчас, — поднимаюсь я, — приступим.
