Бахмат был один, втроем на него не усядешься. Поэтому сперва пешком проводили Феклицу, потом Данила сел в седло, а Настасья – на конский круп.
Сторож при калитке у Боровицких ворот немало был удивлен – что тело полуживое конюхи привозят ночью, так то дело житейское, а молодую и красивую девку – то дело сомнительное. Пришлось дать алтын, и то грозился утром спросить у деда Акишева, что у молодых конюхов за проказы, и обязательно ли ночью тащить девку в самый Кремль – вон, кусты на откосе, кинь наземь рогожку да и располагайся!
Над стенами понеслось, от башни к башне, неизменное и ежечасное:
– Славен город Киев! Славен город Суздаль! Славен город Смоленск! Славен город Казань!..
Данила въехал на конюшенный двор, подождал, пока прибегут псы, обнюхают конские ноги, соскочил и позволил им убедиться: все в порядке, свои… Потом прикрикнул, когда они сунулись мордами к Настасье.
Богдаш холодной водой привел пленника в чувство. Данила с Настасьей вошли в Семейкин с Тимофеем домишко и увидели такую картину. Связанный по рукам и ногам пленник лежал на длинной лавке. В изголовье у него сидел Богдаш, в ногах – Стенька, и оба старательно глядели в разные стороны. Очевидно, уже устали лаяться.
Маленькая горница освещалась, как и у Федосьицы, одной-единственной лучиной. Свет падал на Богданово лицо. Конюх сидел ссутулившись, буйну голову повесив – и вдруг выпрямился, встал.
Настасья отодвинула вошедшего первым Данилу и шагнула вперед. Места было так мало, что еще два шага – и она оказалась бы с Богданом, как кулачные бойцы в сгрудке, тело к телу.
Данила испугался – ну как в кудри красавцу вцепится? Она ведь всю дорогу кляла Желвака последними, гнилыми и отчаянными словами. Стенька же, повернувшись, уставился на девку в некотором изумлении. У него у самого Наталья была норовиста, знал он и как вопит возмущенная Домнушка, а сколько бабьего визгу наслушался при исполнении служебных обязанностей – это и помыслить страшно. Тут не было шума, не было крика, но он ощутил: схлестнулись две силы, которым верещать незачем, они меж собой иначе разбираться будут.
– Жив-то он остался? – спросила Настасья.
– Жив, да плох, на двор вытаскивали – всего наизнанку вывернуло, – отвечал Богдаш. – Такое бывает, коли по башке крепко треснуть.
– Знаю. Данила, подвинь-ка светец.
Даниле это не понравилось – получалось так, что главные тут Богдашка и Настасья, а он – сбоку припека. Но железный светец парень переставил так, что лицо пленника стало отчетливо видно – по крайней мере, верхняя часть того лица. Подбородок был перетянут холщовой полосой, удерживавшей во рту тряпичный кляп.
– А ты кто таков? – спросила Настасья Стеньку, но отвечал Богдаш:
– Это нам Земского приказа ярыжку Степана Башмаков в помощь дал. Ярыжка на клюкинском дворе бывал и с теми налетчиками разговаривал, вроде бы знает их в лицо и поименно.
– И кто ж то таков? – обратившись к Стеньке, Настасья показала пальцем на пленника.
– А кто его разберет. Сказался Федотом, и он у них, сдается, за главного.
– С чего ты взял?
– А он всю кашу заварил, другие, сдается, по его слову все делали. Голову мне заморочил, покойника какого-то охранять усадил!
– Значит, главного на дворе не случилось, – спокойно объяснила Настасья. – За главного там подручный княжича Обнорского, Ивашка Гвоздь, давний мой приятель… А этот голубчик у нас никакой не Федот, а Афонька Бородавка. У них у всех на разные случаи заемные имена есть, они уж привыкли и отзываются. Эй, Бородавка, жив? Вынь у него тряпки изо рта, Степа.
Стенька, благодарный за вежливое обхождение, развязал холщовую полосу и избавил мнимого Федота от кляпа.
– Ну, что, Бородавка, – задумчиво сказала Настасья. – Сейчас спрашивать буду я, а ты меня знаешь. Первое…
– Первое – кого они в Разбойном приказе прикормили! – вмешался Данила. – У них там сидит человек и покрывает княжича с ватагой. Покойник Бахтияр тому человеку доносил, что следит за ватагой Обнорского. А в приказе подьячие убеждены, что он за твоей ватагой следил. Вот до чего докопаться надобно!
– А ты прав, куманек. Это, как я понимаю, тот из приказных, с которым княжич связался сам знаешь когда и выдал ему всю Юрашкину ватагу. Да ты не молчи, Бородавка, говори как есть. За Юрашку я не с тобой посчитаюсь, а с Обнорским.
– А коли скажу, что будет? – спросил пленник.
– Еще кое о чем спросим и отпустим.
– Ты сдурела? – возмутился Богдаш.
– Этот у них – не главный, он все разболтает и сам с перепугу прочь с Москвы побежит, – отвечала она. – Потому что с одной стороны ему Разбойного приказа будет страшно, с другой – Обнорского и Гвоздя.
– Побежит – да не прочь, а атамана предупредить!
