– Твоя милость, Дементий Минич! Можно через ту нору, которой Бахтияр выбрался! – воскликнул Данила. – Она тут рядом! Лопаты у нас есть…
– Нет, барсучьей норой мы не полезем. Сарыч, ступай, добудь веревки, факелы, оружие и на конюшнях сыщется. Так, Богдан?
– Так, твоя милость, – отвечал Богдан, еще более угрюмый, чем Настасья.
– Семенов, ты ступай в Успенский собор, предупреди иереев, что пройдем через ризницу.
Молодой подьячий и Сарыч поклонились и вышли.
– Данила, ступай к деду, пусть даст какую-нибудь епанчу подлиннее и шапку помохнатее. Иначе нас с Настасьей даже в ризницу не пустят.
Тут и Богдаш, и Данила, и Стенька уставились на дьяка в великом недоумении.
– Из-под Успенского собора ход ведет к Тайницкой башне. В алтаре есть лаз в нижнюю алтарную казну, оттуда можно выйти в тот ход, – объяснил Башмаков. – Задумано, чтобы при нужде прятать храмовую утварь. Оттуда можно попасть в ход, что соединяет Никольскую башню с Тайницкой.
– Да как же бабу там вести?! – изумился Богдаш. – Это ж…
– Знаю, что нельзя. Однако спустить ее под землю надобно. Мой грех, мне и замаливать, – строго отвечал Башмаков.
– А коли не пойду? – хмуро спросила Настасья.
– А тогда за косу да в Разбойный приказ. Они там тебя давно поджидают, – отрубил дьяк.
Настасья вдруг повернулась к Даниле и размашисто поклонилась в пояс:
– Исполать тебе, куманек! Заманил в ловушку! За то тебя серебряной полтиной пожалуют!
– Ступай за епанчой и шапкой, Данила! – прикрикнул дьяк. – Не то она такого наговорит – в петлю от ее речей полезешь!
– Уж точно, – поддержал Богдаш. – Девка опасная.
Данила выскочил из домишки и побежал к конюшням. Щеки горели…
Он приволок тяжеленную проолифленную епанчу, в какой ливень и снег не страшны, а также дедов треух. Одновременно прибежал и Сарыч с мешком.
Богдаш накинул на девку епанчу, прикрыв длинную косу, нахлобучил шапку.
– Сойдет, – сказал дьяк. – Идем. Настасья, подымешь в соборе шум – тут же до Беклемишевской башни пташкой долетишь. Там на твою красу не посмотрят. И ты, ярыжка, с нами. Коли уж в это дело вляпался… Идем кучно, красавицу нашу от всех заслоняем. Ну, Господи благослови!
– Данила, так что там, под землей-то? – шепотом спросил Богдаш, когда шли по конюшенному двору.
– Там, Богдаш, измена, куда хуже той, что в Разбойном приказе, – тихо ответил Данила.
В Успенском соборе Данила бывал нечасто. Исповедовался и причащался, как многие конюхи, в Предтеченском храме. Туда же забегал поставить свечку Николаю Угоднику, а также святым Флору и Лавру, которые, как сказал дед Акишев, особо заботятся о конях. Тому же деду принадлежала такая мудрость:
– Ты в дороге не столь за себя молись, сколь за коня молись. Спасет Господь коня – и ты спасешься…
Успенский собор с его прославленными образами, стенными росписями, с блеском самоцветов на золотых и серебряных окладах, с множеством горящих свеч, с бережно хранимым «Мономаховым троном», который был вырезан из липы сто лет назад для царя Ивана, был дивом дивным – Тимофей даже усомнился однажды, можно ли в таком великолепном храме молиться от всей души, когда вокруг столько соблазнов для взгляда. Неудивительно, что под ним приготовили на всякий случай каменные палаты – прятать драгоценную утварь и златотканые облачения.
Смотреть на красоты Успенского собора было некогда – Башмакова с его странным отрядом встретили Семенов и предупрежденный им седой батюшка в красивой лазоревой рясе. Безмерно взволнованный батюшка одно лишь твердил: «Скорее, скорее!» – да совал Башмакову в руку большой старинный ключ.
Башмаков отвлек старика малозначительным вопросом, а его отряд пробежал туда, куда простому смертному ходу не было, однако обстоятельства оказались сильнее запрета: ни Башмаков, ни Сарыч не знали иного способа оказаться на подземной улице, которая пересекала Кремль с севера на юг. Сарыч спускался вниз то из одной башни, то из другой, но связной картины подземных палат у него в голове не было.
В «нижнюю алтарную казну» можно было попасть через два отверстия, имевших необычный вид – как будто две каменные бочки, прикрытые деревянными крышками, растут из пола. Думать, для чего бы такие сложности, не было времени – Сарыч спустил вниз веревочную лестницу, ловко спустился сам, и тут же ему вслед отправили Настасью.
– Стыд-то какой! – твердила она. – Много грехов накопила, а такого бы и на ум не взбрело!
– Угомонись! Мой грех! – прикрикнул на нее Башмаков. – Я затеял – мне отвечать.
– Вы, бабы, еще и не на то горазды, – добавил Сарыч. – Мне старый епитимийник показывали, еще мою бабку, поди, по нему поп исповедовал. Так там вопросы, что бабам раньше на исповеди задавали. Есть и такой – не блудила ли с иереем в храме Божьем. Вопрос-то неспроста взялся – обязательно такие проказы бывали!
Собравшись внизу, в каменной палате, зажгли факелы и вышли поочередно в низкую дверь – первым Сарыч, за ним Данила и Настасья, потом Башмаков и Стенька. Замыкал шествие Богдаш с пистолем наготове.
