– Да ну тебя! – сказал, отсмеявшись, Деревнин. – Инока искать, конечно, будем. Да только вряд ли сыщем.
– Сыщем, Гаврила Михайлович! А теперь Мирона вызволить надобно!
– Да, Мирон! Так, говоришь, он в том подвале под боярскими хоромами, куда из ледника попасть можно через нору?
– Именно там, Гаврила Михайлович!
– Там-то там… – Деревнин задумался.
Он пока не мог взять в толк, как объяснить боярину, что у него в подвале сидит земский ярыжка. Сказать про розыск – боком бы не вышло. Опалится гневом старый черт, что к нему на двор без спроса залезли…
– Собирайся, Степа… – Подьячий забрал столбцы с приметами и пошел к дверям, что вели из столовой палаты в малую крестовую. – Жди на дворе. Вели Матюшке, чтобы сухие онучи тебе дал.
Когда Стенька дождался Деревнина, то просто ахнул. Подьячий медленно спускался по ступеням высокого крыльца. Был он в лисьей, бархатом крытой шубе поверх дорогой, тонкого скарлатного сукна, однорядки, в желтых сапогах, а в руке – посох, отделанный рыбьим зубом, и борода на стороны важно так расчесана. Коли не приглядываться, так и не увидишь, что к поясу с серебряными бляхами еще и чернильница подвешена…
Солнце припекало, а Деревнин шел по двору неторопливо, с достоинством. На Стеньку взглянул свысока, чуть кивнул – за мной, мол, следуй. Деревнинская челядь повыскакивала из всех углов, бабы с девками разинули рты – хозяин-то почище иного князя!
– Извозчика мне раздобудь, – велел Деревнин. – Да не на кляче!
Стенька опрометью кинулся за ворота. Сапоги еще не успели высохнуть, с мокрых волос на рубаху натекло, да это все – дребедень! Подьячего нужно с достоинством в тележку усадить, чтобы прибыл ко двору боярина Троекурова во всем великолепии и как можно поскорее, пока от жары не взмок!
– А сам – живо в приказ, и жди меня там, – велел Деревнин, садясь в тележку. С тем и отбыл, держа посох промеж расставленных колен, глядя не перед собой, а ввысь.
Стенька побежал в приказ. Его кафтан с буквами «земля» и «юс» остался у Мирона дома, без кафтана он на торгу был – никто. Поэтому он забрался в угол, к писцам, попросил перо и стал помогать Гераське Климову перебелять черновые записи по делу о покраже церковной чарки.
Деревнин пропадал у боярина довольно долго. Вошел неожиданно, уже без шубы, шубу тащил за ним следом пристав Кузьма Глазынин. Стенька, подражая писцам и подьячим, сунул перо за ухо, вскочил и вылупил глазищи.
– Пойдем, Степа, – мрачно, мрачнее некуда, сказал подьячий. Они забрались во второй ярус приказного здания, согнали с места двух пожилых писцов и сели тихонько под образами.
– Мирон-то как? – не удержавшись, первым делом спросил Стенька.
– Не добрался я до Мирона.
– Как же быть-то?!?
– Не вопи. Как быть – это мы сейчас вдвоем решать будем…
Коли подьячий Деревнин своей волей тайно отправил подчиненных на двор к знатному боярину, то лучше бы об этом лишние люди не знали – это Стенька и без намеков понимал. И вызволять Мирона тоже надобно без шума – не то Троекуров и до государя с челобитной доберется. А что такое Деревнин против Троекурова? Сирота убогий со всем своим серебришком в поставце да яйцом строфокамиловым!
– Гаврила Михайлович… – явив в шепоте все сочувствие, на которое способен, Стенька вытянул шею и снизу вверх уставился в лицо начальника.
– Явился я, велел к боярину отвести – ведомо-де нам учинилось, что пропавшее дитя нашлось. Вызвали приказчика, он не пустил, боярин-де в крестовой палате с боярыней, Богу молятся, и прочим тоже не до пустых разговоров, горе… Я тогда приказчику велел отвести меня хоть в какую из палат, чтобы у него сказку об отыскании младенца отобрать. Он меня и к окну подводил, и перстом тыкал, я все слушал. Потом и говорю – ведомо-де нам учинилось, что под боярским домом в земле норы вырыты, и одна даже в погреб, где ледник, выходит, и по тем норам-де могли дитя сперва вынести, потом обратно принести.
– Ну, ну?… – нетерпеливо шептал Стенька.
– И почему-де боярин, да и ты, блядин сын, когда у вас сказки отнимали, ничего про те норы не сказали?!
– Так его, ирода!
– Он мне и говорит – потому и не сказали, что боярин не велел.
– Ого?!?
– Да помолчи ты, Степа, дай слово вымолвить. Боярину, когда в погребе до норы докопались, сразу донесли, и он велел шуму не поднимать, нора-де только до подвалов тянется, и он про нее-де ведает. Когда дом перестраивали, много в земле всяких ям и дыр видели, иные закопали, иные так оставили. И я спросил тогда – а нельзя ли на двор через те погреба попасть? И он сказал, что попасть через них нельзя, сам там бывал, сам все видел и знает.
Странное сложилось положение – обычно Стенька все докладывал своему подьячему, теперь же Деревнин докладывал ярыжке, но оба этой нелепицы пока не замечали.
– Мне бы туда… в служивом кафтане… – затосковал Стенька. – Ты, Гаврила Михайлович, на боярина зуб вострил, да ему не до розысков, а я бы с дворней потолковал…
– Дурак! – сказал на это Деревнин. – Как будто я не толковал! Троекуров меня видеть не пожелал, а приказчику Ваське велел, чтобы людишки на вопросы отвечали.
– И что? И что?!
