Персонал полностью

Мне сказали, с моей эмоциональной реакцией что-то не так. Оказывается, я неправильно выполняю задание из-за неадекватного функционирования определенных чувств. Я каждый день хожу в комнату. Мне не знакомо ничего, кроме корабля шесть тысяч. Если я намереваюсь присоединиться к экипажу наравне с теми, кто был рожден, надо тренировать когнитивную гибкость. Сталкивается ли с такой проблемой человек? Если да, то я предпочитаю оставить ее себе.

Моя работа заключается в ведении учета любых прибытий. По опыту своих предшественников могу сказать, что в начале проекта загруженность была велика, но и прием был не маленьким. При мне цифры оставались довольно стабильными, да, стабильный приток, даже отменный приток – от одного до двух каждые полгода, а значит, четыре в год. Замечались ли какие-нибудь звуки или запахи? Или какие-либо другие признаки, стимулирующие сенсоры? Могу ответить только отрицательно. Моя работа в основном заключалась в ведении протоколов, фиксации количества, местонахождения, веса и тому подобном. Я редко бываю в комнате. Для этого нет никаких причин. Чтобы выполнять работу, мне нет нужды находиться в непосредственной близости с предметами.

Я не могу перестать думать о том, что лежит на пурпурной шкуре. В чем есть что-то такое, что заставляет меня реагировать иначе, чем это делают другие. Может, это и есть то самое, о чем рассказывали мои коллеги? Некое чувство, привязанность? Вам это знакомо? У этого есть название? Как вы это называете? Это вообще нормально? Стоит ли из-за этого беспокоиться? После подготовительного курса меня перевели к охотникам. Наша работа заключалась в поиске предметов на Новомоткрытии. Один из них я нашел в расщелине скалы. Предмет был еще теплый. У меня сложилось четкое впечатление, что он разглядывает меня. Что мы встретились. Что он читает меня, словно каталог. Каждый раз, когда я присаживаюсь после работы или когда мне нужно поесть или убраться, я снова погружаюсь в мысли о нем, прежде чем успеваю это осознать. На фоне пурпурной шкуры его поверхность превращается в кожу – или нет, это не совсем подходящее слово. Больше похоже на густую жидкость, собравшуюся лужей на непромокаемой материи. Почему я представляю себе это жидкостью? У вас есть для меня ответ? Очевидно же, что это твердый, твердый предмет. Кто-то назвал его алмазным яйцом, и теперь все его так называют, но мне он видится иным. Мне кажется, что я ношу его с собой, как живой вкус. Щекочущим осколком в сердце он медленно проникает сквозь плоть. Камнем сквозь землю. Я хочу попросить подержать его.

Сложно себе представить, что предметам в комнатах не положено испытывать чувства, хотя вы это и подтвердили. Если я, например, забываю повесить один из них, как предписано правилами, и он лежит так, брошенный, несколько часов подряд, а потом я нахожу его жужжащим на полу, то у меня создается впечатление, будто он страдает и волнуется из-за чрезвычайного положения, в которым пребывал все это время. У меня складывается устойчивое представление, что я подвожу этот предмет, что я причиняю ему физическую боль, и мне становится стыдно.

Мои исследования привели меня к выводу, что именно с помощью запахов проще всего заставить предметы говорить. Поэтому, заходя к ним, я жую лавровый лист. Благодаря этой технике мне удалось совершить несколько исследовательских прорывов – добиться от предметов ответов на мои обращения, на которые они реагировали запахом. У каждого предмета есть собственный отличительный и даже, не побоюсь этого слова, индивидуальный по своей сути запах, и предмет хранит его так же бережно, как лелеющая жемчужину рука.

У запаха в комнате есть воля и намерения. Пахнет чем-то старым, разлагающимся, затхлым. Кажется, будто запах хочет положить начало этому процессу внутри меня и мне предстоит превратиться в ветвь, которая может обломиться, сгнить и исчезнуть.