Щемящее предчувствие кольнуло сердце, Мэдди бросилась к центральным дверям. Выбежала на мороз, не потрудившись надеть куртку.
– Я вышла, Томми! – Она кричала в трубку и сама этого не понимала.
Крайтон впился взглядом в появившуюся на ступенях фигурку. Мэдди похудела; волосы собраны в пучок, черты заострились, отчего ее лицо выглядело строго, почти сурово. Ему показалось, что в салоне машины перекрыли подачу воздуха – так тяжело стало дышать.
– Ты очень красивая.
– Томми, ты меня видишь? Где ты? – Она озиралась по сторонам, металась от перил к перилам, ища его глазами.
– Я люблю тебя.
Хоук показал жестом, что пора заканчивать разговор.
– Я так сильно люблю тебя, – повторил Томас. – Не жди меня. И постарайся простить.
Хоук отнял телефон от его уха, и водитель тут же завел двигатель, трогаясь с места. Мэдди повернула голову: от ворот отъезжал черный джип. Она долго глядела вслед, пока он не скрылся за углом.
Томас смотрел в окно, на ставший вдруг черно-белым мир, плывущий за грязным стеклом, и ничего не чувствовал. Словно бы выскребли из него все эмоции, все содержимое, некогда составлявшее его личность, оставив одну оболочку. По темным тротуарам торопливо шагали прохожие, а над их головами кружилась невесомая снежная пыль, которую сметал с крыш дувший с озера ветер.
«Вряд ли в преисподней будет существенно хуже», – отрешенно подумал Крайтон. По крайней мере, там ему нечего будет терять. Жаль, он так и не увидел дочь. Через пару лет воробушек забудет, что у нее когда-то был родной отец. Да и Мэдди не станет вечно оплакивать канувшего в небытие мужа и утешится в объятиях другого. И этого другого Тина назовет папой.
– Вынужден завязать вам глаза. – Хоук повернулся в кресле, протягивая одному из охранников черную маску.
Повязка легла плотно. Томас прислонился затылком к подголовнику и на какое-то время перестал существовать.
А потом автомобиль остановился, и его довольно грубо выволокли наружу.
Несколько шагов по утоптанному снегу, затем по асфальту. Он споткнулся о что-то твердое, его дернули наверх, заставляя поднять ногу. Порог. Ступени вниз. Длинный холл или коридор – шаги отзывались гулким протяжным эхом. Его заставили остановиться. Послышался звук открываемой двери. Руки освободили от наручников, и почти сразу же пискнул электронный замок.
Томас снял повязку с глаз. Небольшая комната, обставленная по образцу гостиничного номера. Кровать, ворсистый палас, стол, стул, телевизор. Вместо окон – картины с тропическими пейзажами.
Он опустился на кровать, механически, как робот, и просидел так довольно долго, час, может быть, два. Потом потянулся за пультом, включил первый попавшийся канал. На Энимал Плэнет транслировалась передача про акул.
– …и зубы растут в пять-семь рядов. В пасти белой акулы – самой крупной из хищных – могли бы свободно разместиться восемь человек. Наибольшая из измеренных особей этого вида имела длину одиннадцать метров. Белая акула считается самой опасной и свирепой. Впрочем, на людей она нападает в крайних случаях – если сильно голодна и обязательно в теплой воде. На холоде она ничего не ест, существуя на желудочных запасах: акула способна долго, не переваривая, хранить пищу в специальном желудочном мешке…
Голубая вода океана затопила экран.
Боже, как хотелось жить!.. Смотреть, как растет и взрослеет Тина. Держать Мэдди за руку и каждый день доказывать ей свою любовь. После того как его убьют, тело по-тихому вернут в тюрьму и обыграют это как результат разборки между заключенными, великодушно объяснил ему Хоук. Страшно представить, что испытает Мэдди, когда ей сообщат о его смерти.
«Прости меня, моя девочка. Прости, что подвел тебя».
Томас закрыл руками лицо.
Андрея разбудил звонок мобильного в полпервого дня.
– Мистер Немов, ваш заказ готов. В пять вечера к отелю подъедет машина и доставит вас в клуб. Есть ли у вас дополнительные пожелания?
– Нет.
– Тогда до встречи. – И Хоук положил трубку.
Андрей раздвинул тяжелые шторы. Солнечные лучи отражались в зеркальных стеклах чикагских небоскребов, наполняя пространство белым сумбуром и слепя глаза.
В ванной Андрей умылся, выдавил на ладонь крем для бритья, нанес его на щеки и подбородок, взял бритву. Привычные движения давались ему с трудом. Руки не слушались, как если бы он едва оправился от тяжелой болезни и был слишком слаб для скоординированных действий. Он кое-как побрился и почистил зубы. Надел джинсы и свитер, взял зимнюю куртку и спустился в ресторан на первый этаж.
Заказал плотный ланч, но почти не притронулся к еде – она не имела вкуса и казалась пластмассовым муляжом. Выпил только кофе с тремя кубиками сахара, расплатился и вышел на улицу, влившись в поток прохожих.
