— А как же синьор Мочениго?— вспомнил вдруг однажды художник наказ Сонцева.
— Да -на что тебе сдался мой коротышка сенатор? — озадачилась прекрасная Серафима.— Или ты вздумал провернуть какое-то дельце? Говори, негодный, и я все устрою...
«Знала бы ты это дельце...» — усмехнулся про себя Никита, едва не ляпнувший простодушно: «Я хочу доброго союза России с Венецией!» Но ведь сей союз означал совместную войну против турок, а это было слишком даже для влюбленной Серафимы. И Никита сдержался и разъяснил, что с тем сенатором хочет переговорить его давнишний покровитель, князь Сонцев.
— О, вслед за русским живописцем идет русский принц!— рассмеялась синьорина. С кем, с кем, а с принцами она умела обращаться,— Что ж, назначена уже новая регата, на ней я и сведу моего сенатора с твоим принцем,— При всем своем легкомыслии прекрасная Серафима была удивительно понятлива в некоторых житейских делах.
В Венеции издавна любили регаты — пышные праздники на воде с обязательными гонками «черных лебедей», как называли местные поэты венецианские гондолы. Ведь все могущество республики возникло на воде, и недаром дож Венеции обручался не с небесами, а с морем. С моря росло богатство и сила Венеции, и в период расцвета республики ее флот имел более трех тысяч боевых кораблей с десятками тысяч матросов. Правда, с того славного времени минуло полтора столетия и некогда грозная морская сила республики заметно уменьшилась. Османы перекрыли всю венецианскую торговлю с Востоком, а с открытием Америки ось мировой торговли сместилась в Атлантику — там ныне проходили главные торговые пути, там плыли тысячи купцов, обогащая своими товарами Англию и Голландию и оставляя в стороне не только Венецию, но и все Средиземноморье.
И все же морское могущество Венецианской республики, хотя и клонилось к упадку, содержало еще знатную силу. По-прежнему тысячи корабельщиков трудились на верфях знаменитого арсенала и сотни кораблей сходили с его стапелей. Там же, за высокими стенами арсенала, отливали пушки-бомбарды, те самые пушки, с помощью которых дож Франческо Морозини пустил в 1684 году ко дну турецкий флот, занял полуостров Пелопоннес, а в 1687 году взял и Афины. Правда, при штурме прекрасных Афин был обстрелян и взорван прославленный Парфенон (надо же было османам устроить пороховой склад именно под этим чудом архитектуры), но воинская слава вновь, казалось, осенила республику. Увы, ненадолго! Вскоре Морозини умер, и турки вернули себе и Афины, и Пелопоннес, и Морею. Гений победы окончательно отлетел от Венеции.
Новая война России с османами вызвала у многих молодых патрициев желание сравняться по подвигам с покойным Морозини, но управляли-то республикой не они, а патриции самого почтенного возраста (даже рядовым членом Большого совета можно было стать только в возрасте не ранее сорока лет — и только к шестидесяти мечтать о Сенате, Синьории, Трибунале). Почтенные старцы были осторожны, и самым осторожным среди них был сенатор Мочениго, ведавший внешними делами республики.
Синьор Мочениго давно знал о появлении в Венеции некоего русского князя. Для этого не надобно было даже заглядывать в так называемую «пасть льва», куда по обычаю венецианцы опускали доносы. О приезде Сонцева ему сообщил почтенный синьор Гваскони, который был не только агентом Москвы в Венеции, но и Венеции в Москве. И когда Гваскони передал просьбу князя о свидании, сенатор решительно сказал: «Нет!» Ведь Сонцев обязательно напомнит Венский договор 1697 года, по которому Венеция обещала всю помощь России в войне с османами, и предстоит неприятное объяснение, что тот договор уже история и что не все исторические договоры выполняются республикой.
