— Что ж, не дадите казаков на работы, возьму монахов и школяров из Лавры,— сухо пожал плечами Голицын.—А государю и Головкину отпишу, что пан гетман строит свои фортеции в Батурине и Белой Церкви, а в Печору казаков не дает!
— Все бы тебе письма писать, княже! И как тебе не надоест! — Гетман выглянул из открытой дверцы кареты, и Михайло поразился, с какой нескрываемой ненавистью уставился Мазепа на старшего брата. Но все-таки придворная осторожность бывшего покоевого короля Яна Казимира быстро взяла в Мазепе верх и вернула притворную улыбку на его лицо.
— Какой же, однако, ты порох, князь Дмитрий! Сдаюсь, сдаюсь! Бери две тысячи казаков на работы из Белой Церкви. Остальных пришлю по первой траве,— И, как-то неожиданно и подленько захихикав, добавил с нескрываемым ехидством: — Совсем запамятовал было, княже! Шпигунчика твоего, запорожца Гриця, его царское величество и господин канцлер выдали мне на полный правеж, с головою. Такая же участь, полагаю, ждет и двух других недоброжелателей моих, Искру и Кочубея! — С тем дверца кареты с изображенным на ней гербом Мазепы — крестом и луною — захлопнулась, и карета как бы растворилась в сыром тумане.
— Сладок для человека хлеб, обретенный неправдою, но после рот его наполнится древесою! — многозначительно пробасил Прокопович и откланялся вслед за Мазепой.
Голицыны остались одни. Здесь уже у них друг от друга не было ни секретов, ни укрывательств. Братья доверяли друг другу так, как только в старинных боярских родах и доверяли друг другу, потому как чувство рода было превыше всего. За обильным ужином Михайло поведал брату все горечи и неудачи зимней кампании. План в Жолкве был принят правильный: генеральной баталии не давать, томить неприятеля на переправах, оголаживать местность. Но выполнен этот план в зимнюю кампанию не полностью. Шведы обошли русскую кавалерию на Висле, переправились через реку выше Торуня и, держась прусской границы, вошли в Литву раньше, чем русские войска, руководимые генералами немецкой службы фон Гольцем, фон Генскином, фон Шаумбургом, отошли. Не задержись шведский король в Гродно и Сморгони для пропитания войска, он вполне мог бы отрезать драгун светлейшего князя Меншикова от пехоты фельдмаршала Шереметева. При одном имени светлейшего князь Дмитрии фыркнул, как кот, которому наступили на хвост. Никаких княжеских достоинств за этим бывшим пирожником Дмитрий Голицын, как родовитый боярин, не признавал. Сказал едко:
— Чаю, Меншиков не очень-то и желал такого скорого воссоединения с фельдмаршалом, потому как ему кость в горле быть под командой столь знатного и заслуженного генерала, как Борис Петрович?!
— Так, так! — согласно кивнул Михайло.— Но сейчас наши Тюренни и Монтекукули соединились и стоят у Шилова, держа передовые разъезды у Минска. Король же из Сморгони перешел в Радошковичи, тоже поближе к Минску. Думаю, летом двинется он прямо на Смоленск, имея конечной целью Москву.
— А вдруг завернет на Украину? — задумчиво произнес старший Голицын,— Я прямо тебе скажу, братец: поджидает его здесь некий хитрец, у которого в гербе изображена луна — переменчивое ночное светило! — И князь Дмитрий поведал брату о доносах на Мазепу, идущих со всех сторон, и о своих собственных опасениях.
— В военном совете о походе свейского короля на Украйну не говорили,— сказал Михайло.— Но коль Мазепа его позовет, король Карл по врожденной своей легкости может, пожалуй, и поворот сделать! — согласился Михайло с братом. И, уже укладываясь спать, спросил: — А что же государь? Аль он не видит шашней старого злодея?
— Государь строг, но прямодушен, Миша. А прямодушному человеку всегда легче верить, чем беспричинно людей подозревать. И пока что государь Мазепе верит! — ответил князь Дмитрий, ворочаясь под одеялом. Обманчивый лунный свет, широкой полосой лившийся в комнаты, мешал ему спать.
«Наияснейший милостивый король! Я с прежним желанным усердием ожидаю щастливого и скорого вашей королевской милости прибытия, чтоб мы могли соединенным оружием неприятельского московского змия и дракона усмирить. Вашей королевской милости верный подданный и слуга нижайший Ян Мазепа, гетман». Порывистый балтийский ветер едва не вырвал письмо из королевских рук, так что стоявший подле Карла граф Пипер хотел было уже броситься в погоню за ним, но король в последний момент удержал бумагу и сам передал ее Пиперу.
— Спросите, велено ли ему что передать на словах? — Карл нетерпеливо ждал, пока Пипер переводил посланцу Мазепы вопрос короля. Посланцем же был тот самый иезуит Зеленский, доверенное лицо княгини Дольской, с которым Сонцев и Никита сталкивались у Яблонских. Но у божьих слуг ордена Игнатия Лойолы не было иных постоянных хозяев, кроме руководства ордена, и по первому приказу Зеленский легко и скоро перешел на службу к ясновельможному гетману Мазепе, который принял его с распростертыми объятиями.
Выслушав витиеватую латынь Пипера, Зеленский ответил быстро по-немецки, дабы в разговоре с королем обойтись без переводчика.
