У Коллопа хотя бы достало ума тут же откланяться. Я слышал, с какой церемонной учтивостью Китти поблагодарила его за любезность и позвала лакея проводить его до двери. Мне кажется, прошло порядочно времени – хотя это могли быть и минуты, и часы, – прежде чем у меня достало сил отойти от окна. Она уже приготовила холодный компресс, который наложила мне на лоб, а для подкрепления дала мне выпить стакан охлажденного вина. Собственно говоря, она была от природы доброй женщиной, одной из самых добрых, каких я только встречал.
– Я должен извиниться перед тобой, – сказал я затем. – Боюсь, я поставил тебя в очень неловкое положение.
– Ничего подобного, – ответила она. – Полежи тут, пока не соберешься с силами. Я не совсем поняла важность его рассказа, но я видела, какое ты испытал потрясение.
– Да, это так, – сказал я. – Все оказалось гораздо хуже, чем я мог вообразить. Хотя, конечно, мне следовало бы знать, что основой всего была именно такая подлость. Однако мои поиски длились так долго, что я был захвачен врасплох ее неизмеримой низостью. Видимо, такие повороты мне не по силам.
– А ты не хочешь рассказать мне? – спросила она, снова смачивая мои виски.
Она сидела совсем рядом со мной, и ее духи более меня не отталкивали, а воздействовали как раз наоборот; теплота ее груди у моего плеча также пробуждала чувства, далеко во мне укрытые. Я взял ее руку, лежавшую у меня на груди, и притянул поближе, но, прежде чем я успел полнее выразить мои желания, она встала и вернулась в свое кресло, одарив меня печальной улыбкой, в которой я подметил сожаление.
– Ты перенес потрясение, – сказала она. – И лучше не добавлять к нему еще и ошибки. Я думаю, тебе уже хватает влиятельных врагов и не стоит заводить новых.
Разумеется, она была права, хотя я мог бы ответить, что при таком их множестве еще один разницы не составит. Однако она была против, это ничего не изменило бы с той Китти, которую я знал раньше, однако времена воздействовали на меня, как и на всех остальных. Вопреки всему я не мог не обходиться с ней как с дамой, а потому воздержался, хотя настойчивость принесла бы мне желанное успокоение.
– Так как же? Ты объяснишь, почему ты побледнел?
Я заколебался, но затем покачал головой.
– Нет, – сказал я, – слишком уж это важно. Не то что мне не хотелось бы довериться тебе, но я опасаюсь, как бы кто-нибудь не узнал об успехе моих розысков. Я не хочу, чтобы они были предупреждены. Но, прошу тебя, передай своему лорду мою благодарность и скажи, что я намерен незамедлительно поступить согласно с его словами.
Она обещала и с достоинством укротила свое любопытство. Что до меня, я завершил свое дело и приготовился уйти. Вновь и вновь благодарил я ее за доброту, за ее помощь и желал ей всяких успехов. Она легонько поцеловала меня в щеку на прощание – впервые получил я от женщины подобный ласковый поцелуй, так как моя мать вообще никогда меня не ласкала.
На обратном пути в Оксфорд у меня было достаточно времени обдумать все, что я услышал и узнал, хотя столь долго преследовавшие меня злые чары продолжали смыкаться вокруг. Лошади спотыкались, падали, и кучеру приходилось их выпрягать; внезапно налетела нежданная буря и превратила дорогу в море грязи; и самое ужасное – когда один из пассажиров откинул занавеску, в окно влетела огромная ворона и заметалась в панике, стараясь клевать нас и бить крыльями – и больше всего меня, – пока ей не свернули шею и не выбросили в то же окошко. И не только я заподозрил, что это не было игрой случая, но священник, также направлявшийся в Оксфорд, был озабочен не менее и напомнил, что древние считали этих птиц вестницами бед и прислужницами злых духов. Я не сказал ему, что он был ближе к правде, чем полагал.
Это напоминание о тьме, в которую я возвращался, тяготило мою душу, но я заставил себя отвлечься и принялся снова и снова перебирать в уме весь реестр преступлений, которые мои розыски извлекли на свет. К тому времени, когда впереди показался Оксфорд, все было расставлено по своим местам, и дело выглядело не менее ясным и убедительным, чем любое, представляемое в суд. Какой прекрасной была эта речь, хотя мне так и не представилось случая произнести ее. Боюсь, пока карета тряслась по оксфордской дороге, я вверг моих спутников в некоторое замешательство: мои мысли настолько мной овладели, что, видимо, я несколько раз принимался говорить вслух и прибегал к выразительным жестам, подчеркивая свои доводы.