Когда меня бросили в темницу и приковали цепями к стене, я скоро понял, что она добьется своего, если только не случится чуда. Ибо я поразил сэра Уильяма кинжалом, почти смертельно его ранив, и более того: он остался жив и, без сомнения, расскажет, что я напал на него без предупреждения. А моя защита – вовсе не защита, ведь кто мне поверит, если я скажу правду?
И много дней я обессиленный томился в моем гнусном узилище и ждал. Меня посещали, я получал вести, но ни то ни другое утешения не приносило. Мой дорогой дядя написал, что умывает руки и не намерен как-либо мне помогать. Томас делал что мог, хотя на его лице я ясно читал неодобрение. Но во всяком случае, он хотя бы прилагал усилия, когда ему удавалось забыть, что разрешение его спора с Гровом за приход уже близко и произойдет в тот день, когда лорд Мейнард прибудет пообедать в колледж.
А затем явился Лоуэр в сопровождении Марко да Кола.
Не стану повторять подробности наглых (и преждевременных) посягательств Лоуэра на мой труп; тут рассказ Кола достаточно точен. Тогда итальянец ничем не выдал, что знаком со мной. Но в тот же день он вернулся, уже один, якобы для того, чтобы принести мне вина, и в течение нашего разговора он поведал мне, что произошло в ту ужасную ночь.
Он предупредил, что говорит с чужих слов, сам же он ничего не видел и не слышал, пока внезапная суматоха, крики, вопли женщин, лай собак не разбудили его и он не спустился вниз узнать, в чем дело. А с той минуты он был всецело занят сэром Уильямом и его раной и трудился над ней всю ночь, так что сэр Уильям тем, что остался жив, был всецело обязан ему одному. Он заверил меня, что сэр Уильям выздоровеет и ему уже настолько полегчало, что он, Кола, мог оставить его на попечение жены.
Я сказал, что сердечно рад. И хотя знал, что весточка от меня вряд ли будет желанной, я умолял Кола заверить сэра Уильяма, в каком я восторге, что он спасся, рассказать ему о моей полной невиновности и спросить, понимал ли он, какая фальшивая видимость была придана его телу. Кола обещал передать все слово в слово, и тогда (уже придумав план спасения) я настойчиво повторил свою просьбу о том, чтобы доктор Гров пришел повидать меня елико возможно скорее.
Я был удивлен, когда на следующий вечер вместо него появился Уоллис, но тут же понял, какие новые возможности открывает эта счастливая случайность. Он расспросил меня о сэре Уильяме и задал кучу нелепых и бессмысленных вопросов о Марко да Кола, до того идиотичных, что я не стану приводить их тут. Натурально, я сообщал ему как можно меньше, но искусно поддерживал разговор легкими намеками и предположениями, пока не осталось сомнений, что тюремщик должен быть совсем пьян и ничего не заметит. Тогда я повалил его, связал – признаюсь, гораздо туже, чем связал бы Грова, – и ушел. Он был так ошеломлен и возмущен, что я чуть было не рассмеялся от удовольствия. Все оказалось столь просто, что мне было трудно поверить своей удаче.
Уоллиса до утра никто не мог потревожить, и это открыло передо мной возможность, на какую я не смел и надеяться: я мог без опасений посетить его комнату. А потому я прошел через город до Нового колледжа и открыл калитку его ключом. И вновь отсутствие помех уверило меня, что я нахожусь под особым покровительством: дверь в его комнату была не заперта, дверца стола легко поддалась моим усилиям, а пачка документов – даже обозначенная «сэр Дж. Престкотт» – лежала во втором ящике. Полудюжина листов столь непонятных, что они могли быть лишь теми зашифрованными письмами, которые я искал. Для надежности я спрятал их за пазуху и приготовился уйти в восторге от моего успеха.
Выйдя на площадку лестницы, я услышал негромкий, но ужасный крик. Я похолодел в убеждении, что за мной вновь явились дьяволы, а когда они не появились, испугался, что удача изменила мне, что на этот крик кто-нибудь прибежит, и я буду обнаружен. Боясь шевельнуться, я затаил дыхание и прислушался. Однако двор оставался таким же тихим и пустынным, как прежде.
Я пребывал в недоумении. Крик был криком мучительной боли и, несомненно, доносился из комнаты доктора Грова прямо напротив комнаты Уоллиса. С некоторым трепетом я постучал во внутреннюю дверь – тяжелая внешняя была открыта, – потом тихонько толкнул ее и заглянул в комнату.
Гров был еще жив, но находился при последнем издыхании. Это зрелище разорвало мне сердце и исторгло из моих уст мучительный вопль протеста. Его лицо было искажено невыносимейшей болью, члены дергались и вскидывались, и он корчился на полу, будто безумец в припадке бешенства. Когда я зажег свечу от огня в очаге и поднес к его лицу, он посмотрел на меня, но не думаю, что он меня узнал. Однако дрожащей рукой он указал на что-то на столе в углу, а затем в его разинутом рту заклубилась пена, он откинулся навзничь и скончался.