– Я ничего не понимаю, – сказала она тихо. – Он что, хочет сказать, мы привезли сюда оружие? Чепуха какая.
– Так это ты… со своими куличами! – захлебнулась криком Регина Теофиловна.
Ваха повел стволом – она умолкла, будто подавилась.
Девушка закрыла лицо руками.
– Не переживай, – отечески сказал Стольник. – Это мужские игры. Вас не обыскивали, конечно? И коробки не проверили? Ну да, кому это на хрен надо среди ночи, да когда такой батончик своими сиськами груз прикрывает.
– Это… шофер? – с запинкой спросила девушка.
– Да уж не этот ваш…
– С вами, – выпалил Антон, дергая Макса за руку. – Конечно!
– Лады. Тогда наденьте штаны, а то стоите, как два грызуна-детсадника. Да и сам оденусь, холодрыга.
Он вернулся в палату.
– Пошли, – взмахнул оружием Ваха. – Все сюда!
Бирюк отталкивал заложников от стенки, гнал в процедурную.
Герман оглянулся:
– Афганец, погоди. Что с Севастьяновым?
Тот молча передернул плечами:
– Да брось ты, доктор. Кому надо умереть – тот умер.
– Убили его? Да вы совсем, что ли?.. Сами себя гробите!
Не обращая внимания на Афганца, Герман нагнулся, нажал пальцами пониже левого уха охранника – и не сдержал облегченного вздоха, ощутив слабое биение пульса:
– Он жив!
Ваха, оскалясь, шагнул к нему, но Бирюк качнул головой:
– Не надо, еще успеем. Чем больше живых, тем лучше – он прав. Если бы этот поганый вертухай сдох, они бы там совсем озверели.
«Значит, не он стрелял в Севастьянова, – догадался Герман. – Конечно, сам Ваха!»
Он перевернул Севастьянова и потащил по полу в процедурную.
– Во, вытирай пол, давай, а то тут такая грязища! – пробурчал Ваха, но не сделал попытки помешать Герману.
Севастьянов был тяжел, как каменный. Герман оглянулся, но Агапов, поддерживая повисшую на нем Регину Теофиловну, уже вышел в процедурную.
Тут чье-то плечо коснулось плеча Германа. Та девушка из фонда.
– Я не виновата, – пробормотала она, вцепляясь в плечо раненого и пытаясь тянуть. – Я не знала! Я думала, у нас двигатель заглох… и трактор нас тоже не сразу вытащил, это все выглядело так естественно!
– Осторожнее, – сказал Герман, – не так рьяно. Я еще не понял, куда он ранен, так что постарайтесь ему не повредить. Лучше поддерживайте ноги, а я возьму за плечи.
Севастьянов оказался так тяжел, что, когда его дотащили до процедурной, у Германа сердце ходуном ходило, а девушка была бледная, прямо-таки белая, и дышала надрывно. Поднять и положить раненого на узенький топчан им оказалось не под силу.
Сопровождавший их Афганец сноровисто обшарил шкафчики, вывалил на пол горстями небогатый запас таблеток и беспощадно раздавил их каблуками. Швырнул Герману бинт, охапку ваты, а несколько бутылочек со спиртом и йодом хладнокровно грохнул в раковине.
Герман поморщился от резкого запаха – и от вдребезги грохнутых надежд. В одном из этих бутыльков было то, что он сегодня видел во сне, и, чего греха таить, мелькнула полубезумная надежда… но спирт с клофелином, булькая, скрылся в стоке.
– Черт бы тебя подрал! – со злым отчаянием сказал Герман. – А рану я чем промою?
Бирюк молча вышел.
Агапов метнулся к окну, но оно мало что было забрано решеткой – почти вплотную примыкало к бетонной стене.
– Сколько раз хотел перенести процедурную в другую комнату, посветлее, – вздохнул Герман. – Сейчас бы штурмовали окошко… Хотя вряд ли нам позволили бы. Регина Теофиловна, поможете перевязать? Вы как?
Она слабо качнула головой: видимо, никак. Герман вгляделся в ее землистое лицо, рыхло обвисшее на топчане тело.
– Ну, вы все-таки держитесь, – сказал, как мог мягко, хотя раздражение так и вспыхнуло в душе. – Единственное достоинство, которое от нас сейчас требуется, это терпение.
Регина, чудилось, не услышала ни слова.
– Я помогу, – шепнул кто-то рядом, и серые глаза глянули на него сверху. – Надо руки помыть, да?
– Потом, – качнул головой Герман. – Сначала одежду разрежем.
Севастьянов был ранен в правое плечо и дважды в руку – локоть и кисть перебиты пулями. Девушка, стоя на коленях и сосредоточенно сведя брови, резала ножницами окровавленную одежду. Герман исподтишка на нее поглядывал, не то чтобы из какого-то особого интереса, скорее из опасения – не грохнулась бы в обморок. Уж очень она была бледная. Но ничего, держалась хорошо, только иногда тихонько всхлипывала без слез: то ли от жалости к Севастьянову, то ли от собственных переживаний.
За дверью громко разговаривали, гоготали. Визгливо пробивался голос Антона:
– А мы спали! А мы ничего и не подозревали! Мы с Максом спали, и…
– Спали с Максом? – глумливо перебил Стольник. – И кто из вас дятел-долбило, а кто дупло подставлял?
Заржали хором, Антон громче всех. И вдруг стихло, словно по сигналу.
– Я хочу говорить с вашим главарем! – слабо донеслось с улицы, и Герман вскинул голову, узнав голос начальника колонии. Молодец, Китаев, быстро примчался.
