— Да ни в коем разе! — не на шутку перепугался я,— И мне перед его глазами пока ни к чему показываться. Вдруг спросит что-нибудь, а я не так отвечу. Слыхал я, что дурные головы здесь быстро от тела отделяют.
— А шибко умные еще быстрее,— вздохнул дьяк,— Так что у тебя тогда?
Я тоже вздохнул в тон хозяину. За компанию. Ну и с мыслями надо собраться — как осветить, как преподнести. Ошибешься, а дьяк возьмет да и откажет. К тому же я слыхал, что он — человек слова. То есть в другой раз об этом бесполезно и заикаться — все равно ответит «нет».
Но все прошло на удивление гладко. Оказывается, его родной брат, который тоже Иван, только Меньшой, служит как раз в Разбойной избе. Мало того, как позднее выяснилось, туда, в Старицу, Митрошку и направлял не кто-нибудь, а некто Дружина Владимиров, да он, Иван Михайлов, то есть вот этот самый родной брательник Висковатого Иван Меньшой. У них же пока отчества произносятся как фамилии, разве что иной раз посреди вставят слово «сын». Ну там, Семен, сын Петров. А могут обойтись и без него, и получится... Вот-вот.
— Ежели он и впрямь татем был бы, нипочем согласия бы не дал,— строго предупредил меня старший Висковатый.— А коль ты верно сказываешь, что чист он, да грамотку на него имеешь, де, холоп он твой — тут ладно. Подсоблю чем смогу,— И тут же, хитро прищурившись, уточнил: — Стало быть, согласен остаться?
— Понравился мне твой малец,— вместо ответа заметил я,— Меня за всю жизнь так не слушали, как он. Вот только писать я его навряд ли смогу обучить, сам не все буквицы знаю. Да и счету тоже. Меня ведь арабской цифири учили.
— Для того у нас отец Мефодий есть,— нетерпеливо отмахнулся донельзя довольный дьяк,— Да и ведома уже моему Ванятке и грамота и цифирь. Ты ему про страны поведай, где сам побывал, про иноземные обычаи, про моря с акиянами. Ну и вежеству обучи, чтоб меня стыдоба не брала, да чтоб ни один посол, ежели в гости ко мне нагрянет, слова худого про него сказать не смог. Потому и оставляю ненадолго. Тебе как, хватит полтора месячишка, чтоб про все обсказать да научить?
— Думаю, хватит,— кивнул я, прикидывая, что да как.
Апостола из темницы вытянуть — это хорошо, но и о себе забывать не следует. Сейчас-то смысла не имеет, да и к кому идти или ехать — неизвестно, но к тому времени, как Ицхак все выяснит, я тоже должен подготовить почву для своей просьбы. А для этого надо, чтоб через пару-тройку недель твой сынишка за мной ходил как привязанный. Вот тогда-то шансов на согласие будет куда как больше. Да и с тобой, Иван Михайлович, я тоже постараюсь сойтись потеснее, и ты настолько позабудешь разницу между нами, что все-таки подашься ко мне в сваты. К тому же я не просто школьный учитель, а иноземец княжеского роду. Думается, это тоже должно облегчить задачу.
А о делах он со мной в тот вечер не говорил вообще. То ли от сильной радости, что удалось уговорить, то ли задумал устроить передышку себе самому, а может, и без меня давно все решил — не знаю.
Не говорил он о них ни на следующий день, ни во вторник, ни в среду. Зато в четверг вернулся чернее тучи, долго кричал на дворню, приказал кому-то всыпать за нерадивость плетей, а спустя пару часов его хмурое лицо показалось в проеме двери, ведущей в мою ложницу. Едва темнело, но по русским меркам час был уже поздний, однако извиняться за внезапное вторжение Висковатый не стал.
— Это хорошо, что ты не спишь,— заметил он,— У сонного голова дурная, а мне ныне свежесть в твоей главе потребна. Пойдем-ка,— И властно кивнул в сторону двери...
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.
— Чем лучше всего приручить чужого пса — битьем али лаской? — туманно спросил меня дьяк.
— Лаской, — без колебаний ответил я.— А если чужого, то вдвойне,— Я вспомнил про свою овчарку и торопливо добавил: — Но если первый хозяин был хорош, по пустякам не обижал, то придется тяжело, приручение затянется, и спешить тут нельзя — можно все испортить.
— Вот и я о том же,— вздохнул Висковатый,— А яко в том, что ты мне поведал, иного человека убедить, не ведаю,— Он сокрушенно развел руками,— Может, ты чего ни то подскажешь,— И уставился на меня в ожидании ответа.
Только теперь до меня дошло, о какой собаке идет речь. Конечно же дьяк подразумевал под ней Ливонский орден. Стало быть, под новым хозяином он имел в виду Русь, а под старым...
— Если бы один человек хотел приручить пса, ему было бы гораздо легче,— медленно произнес я,— К тому же прежний умер, так что ей все равно некуда деться. А если у собаки есть выбор, то тут без ласки никак. Стоит ее наказать, пусть и задело, как она сразу метнется к другому. Потом, когда она к тебе привыкнет, можно и силу показать, даже нужно, но поначалу только ласка. А убедить? Если человек поддается уговорам — это одно. Но если он считает себя умнее всех прочих,— я пожал плечами,— то, мне кажется, и пытаться бесполезно.
— Пусть бесполезно, но если надо, то как бы ты поступил? — не унимался дьяк.
— Для начала я бы с ним... во всем согласился.
