– Никифор! – Норов крикнул громко. – Ступай, буди попа! Пусть церковь открывает! Скажи, я велел! – дернул Настасью из рук Ульяны и потащил за собой.
– Разбежался! – Илья встал на пути.
– Какой поп?! – Ульяна наново взялась за Настю, повисла на ней, оттащила от Норова. – Не пущу! Позорить девочку мою не дозволю!
– Верно, Уля, – дядька кивнул. – Ступайте в избу, где я ночую. Поутру тронемся отсюда.
– Не посмеешь, – Норов упёрся, давил голосом и пугал взглядом Илью.
– Думаешь, слушать тебя стану? – и дядька озлобился. – Ульяна, бери Настю и веди. Все на том.
– Думаешь, отпущу? – Норов брови свел грозно.
Настя слушала ругань, слова злые, а думала об одном – увезут. Вспомнила тоску свою в городище, когда одна была, без Вадима, наново почуяла горечь, какой не пожелала бы никому. Вот то и придало сил: вырвалась из рук Ульяны и кинулась к Норову:
– Вадим! – обняла, прильнула. – Не отдавай! Вадим!
– Никому не отдам, – Норов крепко прижал Настасью к своему боку. – Что ты, не бойся ничего, – поцеловал в висок. – Идем, Настёнка, попа разбудим.
– Не пущу! Боярышню ночью венчать без сговора? Не дам позорить! – Ульяна ногой топнула, а потом поникла, обмякла словно. – Вадим, Настя, что творите?
– Вон оно как… – протянул дядька Илья, почесав в макушке. – Уля, забирай боярышню и веди, куда сказал. А ты, Вадим, охолони. Давай-ка поговорим. Ты взглядом-то меня не жги, не дорос еще. Уймись, бесноватый, никуда твоя Настасья не денется. Права Ульяна, без сговора нельзя. О боярышне подумай, куда ей потом от позорища такого? Утром сам сватать пойду, коли поверю тебе.
Настя цеплялась крепенько за руку Норова, тот и сам держал так, что не вырваться. Но, видать, слова дядькины мимо ушей не пропустил:
– Ульяна, сведешь Настю в мой дом. Я сыщу ночлег, а утром за ней приду. Вздумаешь свезти ее из Порубежного, пеняй на себя. Упреждаю, ворота велю запереть, вкруг дома ратных поставлю, – Норов надавил голосом и глянул на тётку сурово.
Боярыня спохватилась, взяла Настю за руку и потянула из рощи.
Дорогой боярышня оглядывалась на Вадима, боялась увидеть драку меж ним и дядькой Ильей, но ничего такого не углядела и пошла за Ульяной покорно.
– Ульяна Андревна, ты как знала, велела снеди творить всяческой, – из кустов вылез зловредный Норовский писарь, пристроился рядом с Настасьей. – Утресь-то спать долго не придется. Чую, явятся сваты спозаранку.
– Никифор, – боярыня шагала широко, цепляясь долгим подолом за высокую траву, – ты чего там про Глашку-то обсказывал?
– Про какую? Про Гуляевскую? Какую отправили вон из Порубежного по весне? – Никеша козликом подскочил к тётке. – Вадим Лексеич тогда, помню, сильно побил Лёху Журова и выпинал из крепости.
Настя голову опустила, разумела про какого воя говорил ей Норов. Потом улыбнулась, поняла – ее печалить не хотел, с того и не назвал имени обидчика. Ее, глупую, берёг.
Ульяна сбилась с шага, обернулась на боярышню и огрела тяжким взором:
– Настька, вовек тебе не прощу такого-то позорища, – шипела. – Оговорила Норова, всех взбаламутила, еще и себя наказала до горки. У тебя голова пустая, не пойму? Да и я не лучше! Завтра придет Вадим, так спихну тебя замуж! Чтоб боле не маяться с тобой, заполошная!
– Ульяна Андревна, красавица ты наша, – запел сладко писарь, – почто ругаешь? Вон закат-то какой. Красота вокруг, отрада. Ты не злись, злому человеку завсегда тяжко. Ни улыбнется никто, слова доброго не кинет. Ты уж на боярышню нашу не наговаривай. Как мыслишь, побежала б она безо всякой причины?
Тётка сбилась с шага, встала у крепостной стены и глянула на темное небо с багровой закатной полосой. Вслед за ней и Настасья залюбовалась чудом Господним. Потом уж глаза прикрыла, вдохнула дурман теплой летней ночи и замерла, улыбаясь.
– Гляньте, еще и радуется, – ворчала Ульяна. – Косы-то прибери. Мнится мне, что кудрей у тебя поприбавилось, – подошла к боярышне и ласково оправила непокорные завитки. – Настёнушка, не обидел тебя? – прошептала, таясь от писаря.
– Что ты, голубушка, не говори о нем такое, – Настя вскинула руки и обняла тётку. – Меня вини, мой позор и ничей боле.
– Погоди, до дома дойдем, я с тебя за все спрошу, – Ульяна грозилась, но обнимала тепло, а потом повела, потащила за собой по темной улице Порубежного. Сзади топотал зловредный, посмеивался счастливо.
Уже в дому, Ульяна погнала Никешу: тот и не упирался, ушел к себе в клетуху. А вот Настя наново испугалась тёткиного гнева, но пошла за ней в ложню и там, перекрестившись на образ в углу, тихо села на лавку.
– Обсказывай, с чего Норова простила и не смей ничего утаивать, – велела Ульяна и уселась рядом. – И об том, как с Алексеем бежать собиралась не забудь. Надо было еще второго дня тебя пытать, как притекла в Порубежное. Так пожалела тебя, бесстыжую, не стала печалить.
Настасье только и осталось тяжко вздохнуть и рассказать все тётке; та слушала молча, иногда лишь охала, да брови изгибала высоко.
– Вон как… – тётка дождалась, когда из Настасьи все слова выдут, потом встала и пошла к окну распахнуть ставенку.
Стояла долгонько, глядела на темный двор, а потом заговорила:
