сказала Кэтрин с воодушевлением, и ее красивое лицо загорелось, как лик ангела – провозвестника бедствий. – Не знаю, что побуждает меня говорить так смело, но горит во мне огонь и рвется наружу. Оставьте этот замок, не медля ни часа! Здешний воздух вреден для вас. Прежде чем день состарится на десять минут, отпустите Рэморни! Его близость опасна.
– Какие у тебя основания так говорить?
– Никаких особенных, – ответила Кэтрин, устыдившись горячности своего порыва, – никаких как будто, кроме страха за вашу жизнь.
– Пустому страху потомок Брюса не может придавать значения… Эй, что такое? Кто там?
Рэморни вошел и низко поклонился сперва герцогу, потом девушке, в которой он, может быть, уже видел возможную фаворитку наследника, а потому счел уместным отдать ей учтивейший поклон.
– Рэморни, – сказал принц, – есть в доме хоть одна порядочная женщина, которая могла бы прислуживать юной даме, пока мы получим возможность отправить ее, куда она пожелает?
– Если вашему высочеству угодно услышать правду, –
ответил Рэморни, – ваш двор, боюсь я, в этом отношении небогат, откровенно говоря, приличней бродячей певицы тут у нас никого не найдется.
– Так пусть она и прислуживает этой молодой особе, раз нет камеристки получше. А тебе, милая девушка, придется набраться терпения на несколько часов.
Кэтрин удалилась.
– Как, милорд, вы так быстро расстаетесь с пертской красавицей? Вот уж действительно – прихоть победителя!
– В этом случае не было ни победителя, ни побежденной, – ответил резко принц. – Девушке я не люб, а сам я не настолько люблю ее, чтобы терзаться из-за ее щепетильности.
– Целомудренный Малькольм Дева*, оживший в одном из своих потомков! – сказал Рэморни.
– Сделайте милость, сэр, дайте передохнуть вашему острословию или же изберите для него другой предмет. Я
думаю, уже полдень, и вы меня очень обяжете, если распорядитесь подать обед.
Рэморни вышел из комнаты, но Ротсей приметил на его лице улыбку, а стать для этого человека предметом насмешки – такая мысль была для него пыткой. Все же он пригласил рыцаря к столу и даже удостоил той же чести
Двайнинга. Пошла беседа, живая и несколько фривольная,
– принц нарочно держался легкого тона, словно стремясь вознаградить себя за давешнее свое благонравие, которое
Рэморни, начитанный в старинных хрониках, имел наглость сравнить с воздержанностью Сципиона*.
Несмотря на недомогание герцога, трапеза проходила в веселых шутках и отнюдь не отличалась умеренностью, и просто потому ли, что вино было слишком крепким, потому ли, что сам он был слаб, или же – и это всего вероятней – потому, что в его последнюю чашу Двайнинг чего-то подсыпал, но случилось так, что принц к концу трапезы погрузился в сон, такой тяжелый и глубокий, что, казалось, его не разбудишь. Сэр Джон Рэморни и Двайнинг отнесли спящего в опочивальню, призвав на помощь еще одного человека, имя которого мы не будем пока называть.
На другое утро было объявлено, что принц заболел заразной болезнью, а чтоб она не перешла на других обитателей замка, никто не допускался к уходу за больным, кроме его бывшего конюшего, лекаря Двайнинга и упомянутого выше слуги, кто-либо из троих неотлучно находился при больном, другие же строго соблюдали всяческую осторожность в сношениях с домочадцами, поддерживая в них убеждение, что принц опасно болен и что болезнь его заразительна.
ГЛАВА XXXII
Ричард II, акт V, сц. 1
Судьба распутного наследника шотландского престола была совсем другой, чем это представили населению города Фолкленда. Честолюбивый дядя обрек его на смерть, решив убрать с дороги первую и самую опасную преграду и расчистить путь к престолу для себя и своих детей.
Джеймс, младший сын короля, был совсем еще мальчик –
со временем, думалось, можно будет без труда устранить и его. Рэморни, в надежде на возвышение и в обиде на своего господина, овладевшей им с недавних пор, был рад содействовать гибели молодого Ротсея. А Двайнинга с равной силой толкали на то любовь к золоту и злобный нрав.
Было заранее с расчетливой жестокостью решено старательно избегать тех способов, какие могут оставить за собой следы насилия: жизнь угаснет сама собой, когда хрупкий и нестойкий организм еще более ослабеет, лишенный заботливой поддержки. Принц Шотландский не будет умерщвлен – он, как сказал однажды Рэморни применительно к другому лицу, только «перестанет жить».
