Гордец видел, как в густой траве блеснули две яркие точки и вдруг остановились.
Следил ли за ним потревоженный тигр или степной волк — об этом старый бродяга не заботился, но он смотрел на эти горящие в темноте глаза и шептал, как в бреду:
— Переливается… переливается разными огнями… алмаз! Алмаз… алмаз! — завопил он диким, надтреснутым голосом и пустился бежать.
Две горящие точки дрогнули, а потом начали быстро мелькать в траве и кустах и потухли.
Слышалось только чавканье болота и неясное, глухое бормотанье Гордеца.
— Украл алмаз… украл и убежал! — громко выкрикивал старик и, пугаясь своего голоса, шагал быстрее и быстрее, не теряя следов Митьки.
Поднялся ветер и дул ему прямо в лицо.
На горизонте собирались тяжелые, черные тучи и грозили дождем.
Но старик не видел туч, не замечал резкого ветра, который сорвал с него шапку и, разметав, трепал его длинные седые волосы.
Блеснувшая при свете луны сталь винтовки напомнила старику сверкание алмаза и возбудила в нем прежнее злобное подозрение.
Алмаз, огромный, прозрачный алмаз, как наяву, плыл перед его лихорадочно блестевшими глазами, прыгал и сверкал, дразня и маня старика.
— Какой «хрусталь»[28], чистенький, ровный!.. Камень самоцветный, так радугой и отливает! — шептал Гордец и с нежностью гладил холодный ствол ружья, безумно вперив глаза в темноту.
— Наваждение! — вздрагивая, шептал старик. — Митька! Отдай алмаз… поделим!
И в голосе Гордеца было столько же угрозы, сколько страстной мольбы.
Начинало светать, и более отчетливыми становились очертания тайги и гор.
Под ногами была уже твердая земля, и Гордец с трудом отыскивал следы проходившего здесь Митьки.
Первые лучи солнца, пробившись из-за туч, обагрили восток и начали золотить верхушки дубов и вязов, и вдруг старый бродяга остановился и, вскинув ружье, прицелился.
Под развесистым кустом орешника, между большими камнями, спал Митька, а рядом с ним лежала его ноша.
Утомленный ночным тяжелым переходом, Митька решил отдохнуть и выбрал это укромное место, где его мог заметить лишь зоркий глаз Гордеца.
— Получай пулю! — злорадно хихикнул старик, щуря левый глаз. — Не будешь товарищей обманывать!
Лицо Гордеца застыло в судороге. Челюсти были сжаты так сильно, что скрипели зубы, а около ушей выскочили и дрожали от напряжения огромные шишки мышц.
Вдруг старый бродяга опустил ружье и задумался.
«А как он запрятал алмаз где-нибудь по дороге? — молнией пронеслась мысль в голове Гордеца. — Что же? Так он и пропадет с ним? Надо поискать в котомке…»
Он отложил в сторону ружье, снял котомку и оглянулся.
В нескольких саженях от Митьки ярко сверкала розовая от солнечных лучей поверхность небольшого озера, почти сплошь покрытого зеленым ковром ряски и широких листьев кувшинок.
Из воды, будто моля о спасении, торчали черные голые ветви упавшего в озеро дерева.
Гордец лег на землю и тихо пополз в сторону спящего Митьки.
Добравшись до его тяжелого мешка, старик одним ударом ножа пропорол парусину и начал рыться.
Скоро, однако, он бросил нож на землю и отшвырнул от себя мешок, в котором не нашел того, что страстно искал. Лицо Гордеца побагровело, злобно сверкнули глаза, и он одним прыжком навалился на Митьку и впился в его горло судорожно сведенными пальцами.
Митька рванулся, почти поднялся, но опять опрокинулся, тщетно ловя воздух широко раскрытым ртом.
— Алмаз… давай… давай алмаз! — по-звериному глухо и яростно завывал Гордец. — Куда его запрятал? Отдавай… не то убью…
И старик сильнее сжимал горло Митьки и, нагнувшись к самому его лицу, заглядывал в его обезумевшие от сна и ужаса глаза.
И вдруг сознание блеснуло в налившихся кровью глазах Митьки. Он, сделав невероятное усилие, повернулся набок и, обхватив бродягу обеими руками, сдавил его и подмял под себя.
Два тела сбились в один подвижный ком.
Он то катился, то упруго подпрыгивал, то замирал на месте, и тогда только судорожно вздрагивал.
Порой этот страшный живой ком распадался, и тогда два длинных, упругих человеческих тела сплетались ногами и руками, скрежеща зубами и хрипя.
И вдруг Митька, напрягши все свои силы, поднялся, но вместе с ним встал на ноги и Гордец.
Посыпались тяжелые, убойные удары. Послышались стоны и зловещий хряск.
— На корешки… позарился… каторжная душа! — прохрипел Митька и широко размахнулся.
Старик, ловко ускользнув от удара, неожиданным броском кинулся на Митьку и, схватив его поперек тела, упал навзничь.
— Куда девал ал… — успел только крикнуть Гордец.
А вслед за этим он и не удержавшийся на ногах Митька на одно мгновение зачернелись на зеленой поверхности озера. Нырнули ряски и круглые листья кувшинок, и невысокая, ленивая волна побежала от берега по стоячей воде.
Бьющиеся люди исчезли, и лишь только с немой мольбой и напряжением тянувшиеся к небу черные ветви утонувшего дерева дрожали и колыхались.
Но скоро и они успокоились. Вынырнули изумрудные ряски и блестящие листья кувшинок.
Прилетел кулик и, быстро перебегая с места на место по измятой и истоптанной траве, спокойно смотрел своими круглыми глазами и стонал заунывным, звонким голосом…
