Было такое предание, что некогда Семаргл-Огнебог встретил на берегу Pa-реки богиню Купальницу. У них родились дети: Купало и Кострома, воплощение стихий Воды и Огня. Но судьба разлучила брата с сестрой, гуси-лебеди унесли Купалу на своих крылах за тридевять земель. Через много лет Кострома, гуляя по берегу реки, сплела венок и хвалилась, что никто не сможет сорвать его с головы, то есть она никогда не выйдет замуж. Тут налетел ветер, сорвал венок и бросил в воду, где на лодке проплывал Купало. Он поднял девичий венок. Кострома не признала брата, а обычай повелел им жениться. И только после свадьбы молодые узнали, что они брат с сестрой, и решили покончить с собой, утопившись в реке. Кострома стала Русалкой-Мавкой, а потом боги превратили их в цветок Купала-да-Мавка (Иван-да-Марья).
Потому в этот день сжигают чучело Костромы, а куклу Купалы топят в воде, чтобы избежать кровосмесительного брака. После этого девушки пускают по реке венки, ища суженого. В этот день веселятся, прыгают через костёр, собирают в лесу и на лугах целебные травы.
Отец Велимир, медленно обходя подготовленный костёр, зажигает его головешкой, взятой от Живого Огня. Пламя с радостным треском набрасывается на сухие ветви. В разгорающийся костёр подкладывают сучья потолще, а затем и целые смолистые брёвна. Огонь набирает силу, гудит и трещит, вознося свой пылающий оселедец высоко в тёмное небо, дополняя жаркими искрами россыпь блестящих звёзд. Но вот трепещущий язык пламени разделился вверху на три, будто огромный огненный тризуб восстал во мраке между Землёй и Сваргой. Все собравшиеся на поляне возликовали, поскольку это был знак от богов, что им угодны нынешние жертвы и сегодняшнее празднество.
После этого началась общая трапеза замирения. Женщины принесли всякую снедь, питьё и душистые лепёшки свежеиспечённого хлеба: драгоценную муку берегли специально для Купальских свят с прошлых Овсеней. Особенность трапезы замирения состояла в том, что люди угощали друг друга, прося прощения за вольные или невольные обиды, укоры, несправедливости. В знак примирения человек должен был принять из рук бывшего обидчика хлеб и сурицу и, в свою очередь, угостить его.
Глаза парней и девушек горели отражением бликов костра и особым радостным возбуждением: ведь сейчас, после замирения, им предстоит выбирать себе суженого или суженую. Конечно, выбор сделан давно, но он должен подтвердиться нынешней ночью.
Едва дождавшись знака волхва, молодёжь начала прыжки через костёр, горящий уже не так жарко, однако достаточно для того, чтобы опалить нерасторопным подолы рубах или волосы, чего, впрочем, никто не опасался, ибо обожжённая борода или рубаха считалась добрым знаком – поцелуем самого купальского Огнебога.
Парни и девушки, держась за палку, попарно прыгали через огонь. Если руки их во время прыжка не разъединялись, то они становились сужеными, а ежели расходились – оба искали новую пару.
Отец Велимир, сидя на пеньке, видел, как блестят очи стоявшего подле Светозара, как вздымается его грудь, распираемая жаркими чувствами.
– Что стоишь, сынок? – вполголоса проговорил он. – Иди к ней, ждёт ведь…
Светозар удивлённо обернулся к старцу. Тот вновь медленно и важно кивнул.
– Истинные волхвы не имеют жён и семьи, так издревле повелось. Ибо жёны тяготеют к миру вещей и не всегда разумеют великих истин. Одначе в тебе говорит сила Рода, и никто не вправе творить сему препону. Бывает, редко правда, что женщина зрит дальше мира вещей и разделяет устремления мужа. Тогда они становятся едиными, движутся вместе по пути Прави, и оба становятся волхвами. Ибо исполняют не только веление Рода о продлении жизни и сотворении семьи, но и познают Поконы Сварожии, делясь силой ведовства с другими людьми. Сие, повторяю, нечасто бывает, но я хочу, чтобы это случилось именно с тобой…
Отец Велимир устало закрыл глаза, видно, речь давалась ему с трудом. Светозар не стал мешать и через мгновение уже подходил к Ивице.
– Хочу угостить тебя прощенником… Примешь? – спросил он, присаживаясь подле.
– Ты не завинил ни в чём, – лукаво улыбнулась девушка.
– Всё равно, хочу быть чистым перед тобой, – продолжал он, протягивая угощение.
Ивица приняла, затем сама взяла хлеб с вышитого рушника, отломила и подала Светозару, налив также пенистой сурьи из кувшина. Оба стали есть, глядя на костёр.
Светозар придвинулся ближе, дотронулся до руки девушки, и от этого прикосновения меж ними будто пробежала молния.
– Прыгнем? – спросил он, блестя жаркими очами.
Ивица опустила ресницы, зардевшись невидным в темноте румянцем.
И вот их руки крепко сжимают палку, а в глазах пляшет огненный отблеск костра. И они устремились навстречу его ясному очищающему пламени, желая, чтобы прошлые невзгоды ушли безвозвратно, а осталось всё только светлое и радостное, как этот огонь.
Они взлетели над костром легко и свободно, одним неразделённым прыжком, как будто собирались подняться аж до бархатной черноты высокого неба; и приземлились, как один человек, всё так же крепко, даже сильнее, чем вначале, сжимая руки.
