То-то лежит, да не там, где надо. Только я развернулся со своими бумагами, а он вваливается в штаб с седлом и тянет за собой бурку. Я к нему с докладом, а он подходит к столу, кладет на него седло и говорит: «Кыш, Филипп, со стола, убирай свои шпаргалки, я здесь лягу». Как, говорю, ляжете! Здесь же штаб полка. «А я тебе кто, — сердится Кондрат Степанович, — командир полка или нет? Ты читал приказ товарища командира корпуса?» Какой там приказ? — спрашиваю его. «Ну так вот читай, раз шибко грамотный. Видишь, тут прописано: "Командира двадцатого полка Гончарова Кондрата, в связи с ранением, полагать больным при полку”. Так где же меня полагать-то должны, как не в штабе». И завалился на стол, как медведь. «Ты, — говорит, — Филипп, скрипи пером, я тугой на уши-то, не помешаешь».
Выслушав Филиппа, я рассмеялся.
Гончарова Кондрата Степановича я знал давно: бывший драгун, старший унтер-офицер, георгиевский кавалер. Он был малограмотным, но опытным командиром, хороню знал тактику мелких подразделений, воевал со смекалкой, хитростью, народной мудростью.
Вы смеетесь, — огорченно сказал Новиков, — а мне каково? Нет, Семен Михайлович, прикажите работать здесь кому-нибудь другому, а я к своим разведчикам пойду.
Мы вошли в штаб полка. Увидев меня, Гончаров слез со стола и сердито посмотрел на Новикова — пожаловаться, мол, успел.
Что же ты, Кондрат Степанович, людям работать мешаешь? — начал я отчитывать его. — Ну, ранен, так лежи, где тебе положено!
А где же мне быть? Сам приказ отдал «полагать при полку», а теперь ругаешься, — оправдывался Гончаров и из-за спины грозил Филиппу кулаком.
Придется приказать, чтобы положили тебя в госпиталь.
Нет, в лазарет не пойду, — сказал Кондрат, ощупывая свою раненую руку. — Помирать я не собираюсь, а примочки мне и ординарец делает.
Почему ты седло за собой носишь?
Да лошадь у меня снова убили. Вот напасть — как бой, так лошадь убивают. Ты бы вместо того, чтобы ругаться, приказал дать мне непробивного коня.
Ну вот что, Кондрат Степанович, иди к себе и ложись, а то я тебе дам непробивного коня — в пехоту спишу!..
Кондрат торопливо схватил седло и, проворчав что-то непонятное, быстро вышел из штаба.
Мы с Филиппом смеялись до слез, глядя в окно на торопливо уходившего Гончарова. Все знали, как магически действуют на Кондрата слова: «спишу в пехоту».
Чем дальше, тем больше обстановка складывалась в пользу 10-й Красной армии. Стрелковые соединения отдохнули, получили свежие пополнения за счет частей, прибывших с Восточного фронта. Со дня на день я ожидал приказа на наступление и очень удивился, когда Клюев, приехав в корпус, заявил, что армия может наступать не раньше, чем через десять дней.
Почему через десять дней? — спросил я Клюева.
Не собрались еще с силами, — ответил он.
По меньшей мере странно получается, — сказал я. — Надо громить белых сейчас, когда они в своих попытках наступать потерпели серьезное поражение и не успели перегруппировать силы. А мы ждем, когда они вновь соберутся с духом и начнут наступать. Подчините корпусу в оперативном отношении хотя бы две стрелковые дивизии и разрешите мне наступать. Заверяю вас в успехе, — убеждал я Клюева.
Нет, я это не могу разрешить, — ответил он.
Ну, если вы не можете сами разрешить, то докажите командующему группой Шорину о необходимости наступления.
Не могу, не могу, Семен Михайлович! У меня есть директива на подготовку армии к наступлению, и я ее должен выполнять.
Подводя итоги оборонительных операций 10-й Красной армии, следует сказать, что Конный корпус, начиная с отхода 10-й армии с рубежа Маныча, все время использовался командованием или в качестве завесы для прикрытия отхода стрелковых частей, или в качестве ударной группы для разгрома противника на наиболее угрожаемых направлениях. Основным способом действий корпуса были короткие контрудары. Нанося их, корпус неоднократно ликвидировал угрозу окружения противником 10-й армии и обеспечивал ее отход на последующие оборонительные рубежи. Имеются все основания утверждать, что Конный корпус летом 1919 года предотвратил разгром 10-й армии противником.
Действия корпуса убедительно подтвердили необходимость создания крупных кавалерийских соединений, являющихся средством армейского и главным образом фронтового командования. Можно смело сказать, что если бы в составе Южного фронта был не один, а несколько корпусов или хотя бы один, но более сильного состава, и он использовался бы не в интересах одной армии, а в интересах всего фронта, то вряд ли нашим армиям пришлось бы отходить в таких тяжелых условиях. С гордостью можно отметить высокую боеспособность личного состава корпуса, показавшего
