— Не пымал, — сокрушенно ответил рассказчик. — До сих пор не пойму: или Буденный колдун, или конь его сатана, — заключил он.
Казак складно врал — душу отводил, но надо отдать ему должное — масть моего коня он знал во всех подробностях… Трудненько было бы нам с ординарцем, если бы мы приехали в хутор засветло.
Вскоре казаки пошли со двора в хату ужинать. Мы решили, что нам надо уходить подобру-поздорову. Но только мы собрались выехать за ворота, как во двор ввалилось человек двадцать казаков во главе со старшим урядником. Из разговора казаков я понял, что их взвод назначен в сторожевую заставу. Недолго думая я подошел к уряднику, сказал ему, что мы из 72-го полка, и попросил разрешения вернуться в свою часть.
— Чего здесь путаетесь? — буркнул он и, не став ждать ответа, сообщил мне пропуск.
Приехав в хутор Самохин, я поднял полк Маслакова по тревоге и приказал ему под покровом ночи подойти к хутору Жутову, окружить расположенного там противника и стремительной атакой со всех четырех сторон разгромить его. Для захвата полевых караулов белых была выделена специальная группа разведчиков, которой я сообщил полученный от урядника пропуск. Пропуск был превосходно использован нашими разведчиками. Благодаря ему они без выстрела сняли полевые караулы белогвардейцев.
В четыре утра полк Маслакова обрушился на спящего противника. Оказать серьезное сопротивление он, конечно, не мог, хотя в Жутове располагались три полка кавалерии и пехота белых. Лишь небольшая часть белогвардейцев вырвалась из хутора и в панике убежала в степь. Остальные были пленены, те, кто оказал сопротивление, зарублены. Все пленные были построены на северной окраине хутора. Я подъехал к ним и поздоровался:
— Здравствуйте, станичники!
Пленные в один голос гаркнули:
— Здравия желаем, ваше превосходительство!
В ответ на это грянул хохот стоявших за мной бойцов.
— Вот сукины дети беляки — вспомнили превосходительство! — смеялись наши бойцы.
Я обратился к пленным:
— Кто, станичники, ночевал сегодня со мной в Жутове, выходи!
Никто не выходит, все молчат. Я говорю им, в каком именно доме был ночью, но и это не помогает.
— Так что же, выходит, я не был вашим гостем? Хорошо. Тогда кто же из вас рассказывал, как он ловил Буденного?
Еще одна минута молчания, а потом, смотрю, выходит из строя чубатый казак.
— То я так… брехал, — робко озираясь, говорит он.
— Здорово, казак, врешь. А откуда же ты все-таки знаешь мою лошадь?
— Да мне тут один станичник рассказывал, — отвечает он.
Пленные не могли поверить, что я действительно был у них на хуторе.
— А когда же вы от нас уехали? — спрашивали они.
— Тогда, станичники, когда вы ели сало и пили молоко, — ответил я.
— Да не может этого быть! — не верили казаки.
В заключение я сказал:
— Вас обманули лживой агитацией и заставили воевать против своих братьев по труду. А чтобы вы не сдавались в плен, вам говорят, что красные расстреливают всех пленных. Это ложь! Мы гарантируем вам жизнь, и вы можете сейчас же написать об этом своим родным и соседям.
После того как я это сказал, пленные почувствовали себя непринужденно. Начались оживленные разговоры. Один из пленных, на вид бравый казак, спросил меня:
— А правда, что вас пуля и сабля не берет и что вы наперед знаете, о чем думает наш командир полка, и все делаете наоборот?
Я посмеялся и стал рассказывать, за что мы воюем и почему победа будет за нами.
Тут же, приспособив бумагу на коленях, пленные казаки принялись писать письма. Потом они выбрали из своей среды девять человек, которым было поручено пойти в тыл белых — разнести письма родным и передать станичникам наказы своих товарищей, оставшихся в плену.
Пленные офицеры — двадцать семь человек — были выстроены отдельно, и я сообщил им, что офицеров мы тоже не расстреливаем, если они честно отказываются от продолжения борьбы с советской властью.
В донесении, отправленном командованию, я просил рассмотреть вопрос о дальнейшей судьбе пленных и предлагал повести решительную борьбу с расстрелами пленных, которые в тот начальный период Гражданской войны в некоторых партизанских отрядах практиковались как ответ на террор белых.
У белогвардейцев массовые расстрелы пленных красноармейцев и населения, сочувствующего советской власти, были введены в систему. Они пытались этим запугать народ, заставить его под страхом смерти служить их интересам.
Но расстрелы приводили к обратному: красноармейцы в плен не сдавались, а трудящееся население бежало от белых на советскую территорию.
Вместе с тем белогвардейская пропаганда неустанно твердила о красном терроре: «Не пойдешь сражаться с красными антихристами — они придут к тебе в дом, убьют и тебя и твою семью; сдашься им в плен — расстреляют. Значит, один выход — бороться против красных до полной победы».
И надо сказать, что на некоторых солдат и особенно казаков эта пропаганда белых действовала. Попав в плен, они считали себя обреченными на смерть и никак не могли поверить, что их оставят живыми или, как это порой бывало, возьмут слово, что больше не будут подымать оружия против советской власти, и отпустят домой.
