Поняла ли я его – не помню, но что-то мгновенно, вихрем закружилось у меня в голове… В замешательстве, едва дыша, я взяла ферзь, двинула ею куда-то через всю шашечницу. Мишель быстро наклонился и, поймав губами и прижав мои пальцы к доске, начал целовать их безмолвно и жадно… Я не могла, я не хотела принять их, я другою рукою закрыла лицо, и слезы, как теперь помню, холодные, но блаженные… о, какие блаженные слезы!.. закапали на столик одна за одною. Ах, я знала, я всем сердцем почувствовала тогда, в чьей власти была моя рука!.. Я знала, что ее держал не мальчик, увлеченный мгновенным порывом, не Дон-Жуан, не военный Ловелас, а благороднейший, лучший из людей… И он любил меня!
– О моя Сусанна! – послышался мне шепот Мишеля, – я никогда не заставлю тебя плакать другими слезами…
Он ошибся… Он заставил.
Но к чему останавливаться на таких воспоминаниях… особенно, особенно теперь!
Мы с Мишелем поклялись принадлежать друг другу. Он знал, что Семен Матвеич никогда не позволит ему жениться на мне, и не скрыл этого от меня. Я сама в этом не сомневалась, и я радовалась не тому, что Мишель не лукавил: он
Накануне условленного между нами отъезда Мишеля (он должен был тайно вернуться с дороги и увезти меня) я получила от него чрез его доверенного камердинера записку, в которой он назначил мне свидание в половине десятого часа ночи, в летней биллиардной, большой низкой комнате, пристроенной к главному дому со стороны сада. Он писал мне, что желает окончательно переговорить и условиться со мной. Я уже два раза виделась с Мишелем в биллиардной… у меня был ключ от наружной двери. Как только пробило половина десятого, я накинула душегрейку на плечи, тихонько вышла из флигеля и по скрипучему снегу благополучно добралась до биллиардной. Луна, задернутая паром, стояла тусклым пятном над самым гребнем крыши, и ветер свистал пискливым свистом из-за угла стены. Дрожь пробежала по мне, однако я вложила ключ в замок. Я вошла в комнату, притворила за собой дверь, обернулась… Темная фигура отделилась от одного из простенков, ступила раза два, остановилась…
– Мишель, – прошептала я.
– Мишель по моему приказанию заперт под замок, а это я! – отвечал мне голос, от которого сердце у меня так и оборвалось…
Предо мной стоял Семен Матвеич!
Я бросилась было бежать, но он схватил меня за руку.
– Куда? Дрянная девчонка! – прошипел он. – Умеешь к молодым дуракам на свиданье ходить, так умей и ответ держать!
Я помертвела от ужаса, но все порывалась к двери… Напрасно! Как железные крючья, впились в меня пальцы Семена Матвеича.
– Пустите, пустите меня! – взмолилась я наконец.
– Говорят вам, ни с места!
Семен Матвеич заставил меня сесть. В полутьме я не могла разглядеть его лица, я же отворачивалась от него, но я слышала, что он тяжело дышал и скрипел зубами. Не страх чувствовала я и не отчаяние, а какое-то бессмысленное удивление… Пойманная птица, должно быть, так замирает в когтях коршуна… да и рука Семена Матвеича, который все так же крепко держал меня, стискивала меня, как лапа…
– Ага! – повторял он, – ага! Вот как… вот до чего… Ну, постой же!
Я попыталась подняться, но он с такою силой встряхнул меня, что я чуть не вскрикнула от боли, и бранные слова, оскорбления, угрозы полились потоком…
– Мишель, Мишель, где ты, спаси меня, – простонала я.
Семен Матвеич еще раз встряхнул меня… Этот раз я не выдержала… я вскрикнула.
Это, по-видимому, подействовало на него. Он утих немного, выпустил мою руку, но остался где был, в двух шагах от меня, между мною и дверью.
Прошло несколько минут… Я не шевелилась; он тяжело дышал по-прежнему.
– Сидите смирно, – начал он наконец, – и отвечайте мне. Докажите мне, что ваша нравственность еще не совсем испорчена и что вы в состоянии внять голосу рассудка. Увлечение я еще извинить могу, но упорство закоренелое – никогда! Мой сын… – Тут он перевел дыхание. – Михайло Семеныч обещал вам жениться на вас? Не правда ли? Отвечайте же! Обещал? а?
Я, разумеется, ничего не отвечала.
Семен Матвеич чуть было не вспылил опять.
