Германский ультиматум Франции (с требованием отдать под германское командование приграничные французские крепости) истекал в час дня 1 августа 1914 г. Посол Шен явился в министерство иностранных дел за два часа до обозначенного срока. Останется ли Франция нейтральной? Он уже смирился с неизбежным: "Мой вопрос довольно наивен, потому что нам известно о существовании между вашими странами договора о союзе". Через пять минут после истечения этого срока германский посол фон Шен потребовал ответа, и на Кэ д'Орсэ ему ответили, что "Франция будет действовать в соответствии со своими интересами"{108}.
Сразу же после ухода Шена явился Извольский с сообщением о германском ультиматуме России. Через три часа поступил приказ о мобилизации французской армии. Военный министр Мессими вручил приказ представителям штаба Жоффра в абсолютной тишине. "Думая о гигантских и неисчислимых последствиях, которые мог вызвать этот клочок бумаги, мы, все четверо, слышали биение наших сердец"{109}.
Генерал Жоффр тут же предупредил, что, если он не получит приказа сформировать и отправить к границе войска прикрытия в составе пяти армейских корпусов, то немцы "войдут во Францию без единого выстрела". Париж опустел, поскольку началась реквизиция транспорта. К вокзалам потянулись резервисты. На пляс де ла Конкорд со статуи Страсбурга был снят черный креп - впервые с 1870 года. Входящий во французское министерство иностранных дел британский посол сэр Френсис Берти, безупречно одетый в серый фрак и серый цилиндр, слышал исполняемый неподалеку британский гимн, но это его не радовало.
В 11 часов вечера 31 июля граф Пурталес сообщил Сазонову, что, если Россия до полудня следующего дня не остановит своей мобилизации, Германия мобилизует всю свою армию. Срок ультиматума оканчивался в полдень 1 августа. Но Пурталес явился только в семь вечера. (Именно в это время передовые германские части вступали в Люксембург.) С распухшими водянистыми голубыми глазами, с трясущейся белой бородкой клинышком, красный, задыхаясь от волнения, он дрожащими руками передал Сазонову ноту об объявлении войны. "Вы совершаете преступный акт, - сказал Сазонов, - проклятие народов падет на вас". - "Мы защищаем свою честь", - ответил посол. Сазонов: "Ваша честь не затронута, вы можете предотвратить войну одним словом; вы не хотите этого сделать". Как утверждает в своих воспоминаниях графиня Клейнмихель, министр иностранных дел Сазонов заявил: "Я имею мужество взять на себя ответственность за войну, которая сделает Россию сильнее, чем когда-либо"{110}.
Плачущего германского посла Сазонов обнял за плечи и довел до двери. Оба произносили "до свиданья". Это версия Сазонова с добавлениями Палеолога. Пурталес же утверждает, что он трижды требовал ответа на ультиматум и, только трижды услышав отрицательный ответ, "вручил ему ноту, руководствуясь инструкцией". На самом же деле германскому послу Вильгельмштрассе прислало два варианта ноты, в зависимости от реакции русского министра, - объявление войны следовало в любом случае. Волнение Пурталеса достигло такой степени, что он передал министру оба варианта{111}.
Адмирал Тирпиц (и не он один) неустанно задавал вопрос: зачем нужно объявлять войну и брать на себя позор стороны, совершающей нападение, если Германия не планирует вторжения в Россию? "Этот вопрос был особенно уместен, если учесть, что Германия намеревалась возложить на Россию всю тяжесть вины за развязывание войны, чтобы убедить свой народ в том, что он сражается лишь в целях самообороны, а также добиться от Италии согласия на принятие обязательств в рамках Тройственного союза"{112}.
Военный атташе Британии полковник Нокс вспоминает: "Жены и матери с детьми сопровождали призывников от одного пункта до следующего, откладывая час расставания, но женщины плакали тихо, и не было истерики. Мужчины выглядели суровыми и спокойными"{113}.
В восьмом часу вечера министр иностранных дел Сазонов позвонил британскому послу Бьюкенену о германском заявлении: "Германия считает себя находящейся в состоянии войны с Россией". Заблудившийся (отказали фары) английский посол прибыл к царю в Петергоф с запозданием - в четверть одиннадцатого.
Первого августа глава русской военной миссии граф Игнатьев телеграфировал в Петербург, что французское военное министерство "абсолютно серьезно предлагает России вторгнуться в Германию и начать наступление на Берлин". Такое требование, прокомментировал генерал Головин, "равнозначно требованию к России совершить самоубийство в полном смысле этого слова"{114}.
