В тот же день в Спа перед кайзером стоял вопрос о его собственном отречении от власти. Как всегда, склонный к нереальным планам, он потратил в штаб-квартире десять дней, фантазируя о том, чтобы повернуть свою армию против своих подданных, не имея понятия об очевидном факте, что его солдаты теперь хотели только окончания войны и даже в Спа действовали сообща с революционерами. Эберт, лидер социалистического большинства, был контрреволюционером, патриотом и даже придерживался монархических взглядов. К 7 ноября, однако, он знал, что, если он не примет требований революции, разрастающейся на улицах, и революционеры получат отказ, его партия будет дискредитирована навсегда. Этим вечером, предупредил он принца Макса: "Кайзер должен отречься от престола, в противном случае мы получим революцию". Связавшись по телефону со Спа, принц Макс повторил это предупреждение кайзеру. Он обращался к нему так, как если бы хотел смягчить удар, как родственник и как канцлер. "Ваше отречение стало необходимым, чтобы спасти Германию от гражданской войны". Кайзер отказался слушать, снова угрожал использовать армию против населения и закончил тем, что отверг всякую мысль о том, чтобы принц Макс ушел в отставку с поста канцлера; сам Макс знал, что этот шаг теперь стал неизбежным. "Вы послали предложение о перемирии, — сказал Вильгельм II. — Вы будете обязаны принять его условия", — и бросил трубку.
Немецкая делегация для переговоров о перемирии уже пересекла неприятельские линии, чтобы встретиться с представителями Франции на станции Ретонд в Компьенском лесу, за пределами Парижа. Тем не менее до тех пор пока вопросы отречения кайзера и судьбы поста канцлера не были урегулированы, делегаты не могли приступить к обсуждению перемирия. Условия перемирия им представил Фош, и они были жесткими. Союзники требовали освобождения всех занятых территорий, включая Эльзас и Лотарингию, принадлежавших Германии с 1871 года, отвода военных частей с западного берега Рейна и освобождения трех плацдармов на восточном берегу в Майнце, Кобленце и Кельне, сдачи огромного количества вооружения и интернирование в пользу союзников всех субмарин и основных боевых единиц Флота открытого моря; отказа от условий Брест-Литовского и Бухарестского договоров, по которым немцы заняли завоеванные территории на востоке; выплаты компенсаций военного ущерба; и, что самое серьезное, признания продолжения союзной блокады. Это продолжение блокады, как показали события, в конечном счете гарантировало согласие Германии с условиями мирного договора, навязанными ей в Версале, даже более жесткими, чем условия перемирия.
Пока делегаты в Ретонде ожидали услышать, какая власть в Германии позволит им поставить свои подписи под договором о перемирии, два отдельных спектакля разворачивались в Берлине и в Спа. 9 ноября в Берлине принц Макс Баденский передал полномочия канцлера Фрицу Эберту. К этому времени у него не было никакой альтернативы. Улицы заполнялись революционными бандами, среди их участников было много солдат в униформе, в то время как главные противники Эберта, Карл Либкнехт и Роза Люксембург, уже провозглашали "свободную социалистическую республику", которая означала власть большевиков. Последняя встреча между Эбертом и принцем Максом была краткой. "Герр Эберт, — сказал свояк кайзера, — я вверяю Германскую империю вам на хранение". "Я потерял двух сыновей ради этой империи", — ответил новый канцлер. Многие немцы могли сказать то же самое.
9 ноября в Спа кайзер встретился с лидерами своей армии — организации, благодаря которой династия Гогенцоллеров достигла своей власти, и на которую он всегда смотрел как на опору своего достоинства и авторитета. Вильгельм II все еще верил, что, независимо от того, насколько нелояльно действовали гражданские политики в Берлине, независимо от того, какие беспорядки творились на улицах, его подданные в мышино-серой форме остаются верны своей военной присяге. Даже 9 ноября он продолжал вводить себя в заблуждение, веря, что армия могла быть использована против народа, и королевский дом сохранил власть направить немца против немца. Его генералам было известно другое. Гинденбург, безжизненный титан, выслушал его в тишине. Тренер, в прошлом офицер железнодорожного транспорта, сын сержанта, заменивший Людендорфа, нашел в себе силы, чтобы заговорить. Он знал по опросу выбранных наугад пятидесяти полковых командиров, что солдаты теперь хотят "только одного — перемирия в самый ближайший момент". Ценой, которую должен был заплатить за это дом Гогенцоллеров, было отречение кайзера. Кайзер слушал его по-прежнему недоверчиво. "Как насчет Fahneneide[44], — спросил он, — клятвы на полковых знаменах, которая обязывала каждого немецкого солдата погибнуть, но выполнить приказ?" Гренер издал неопределенный звук. "Сегодня, — сказал он, — Fahneneide — это только слова".
