На следующее занятие я пришла к Дане пораньше. Утром у неё был второй тест – скорее всего, результаты ещё неизвестны. Но я очень ждала результатов своего собственного «теста», своей проверки Розы Васильевны. Пусть она отчитает меня при встрече: «Так, Марьниколавна, вы барышня рассеянная, но не настолько же, чтобы зарплаты собственные забывать. Возьмите денежку и спрячьте поглубже. Если б я всякий раз свою зарплату забывала, давно бы уже без штанов ходила!» Пусть отругает, а потом успокоится, и я спрошу: «Вы ведь проверили вчера у Данки стишок? Рассказала она вам?» Или ещё скажу: «Что нам, Роза Васильевна, делить? Давайте вместе Дане помогать будем!» Хотя вряд ли я так скажу, конечно. Про себя подумаю.
Однако в прихожей меня снова ждал гонорар цвета моря. Вернее, не один, а сразу два – за прошлое занятие и за сегодняшнее.
Так я поняла, что Роза Васильевна объявила мне бойкот.
Зима выдалась тёплая, бесснежная и оттого пасмурная и угрюмая.
Миша кричал не переставая, сводил меня с ума. На днях я сказала маме с усмешкой:
– Почему ему позволено орать целыми днями, а мне – нет?
Я хотела её поддразнить, но мама восприняла всё серьёзно и рассердилась:
– Чего ты с ним сравниваешься? Ты школу заканчиваешь, а он только родился!
На это я по-настоящему обиделась.
– Очень мне надо с ним сравниваться, – сквозь зубы процедила я. – И вообще-то он не только родился, ему три месяца уже. Точность – вежливость королей.
Мама только рукой махнула. У меня вообще в последние месяцы здорово испортились с ней отношения. Она без конца хватала Мишку, качала, таскала на себе, хотя он и не плакал. Даже спящего на себя вешала в слинге. Зачем, спрашивается? Положила бы в кроватку, и всё. Сама же вечером стонать будет: «Ах, спина отваливается».
А днём, вместо того чтобы отдыхать, она готовила нам с папой еду. Мы ей сто раз говорили оба, что макаронами обойдёмся. Но как же… Раньше она увлекалась сайтами вроде «Всё о моде», «Тенденции сезона», «Удачный фасон». А теперь, как ни пройдёшь мимо её ноутбука, из него выглядывают «Десятка самых ПОЛЕЗНЫХ овощей», «Будь ЗДОРОВ!», «Наша уникальная РЕДЬКА». С утра мама с красными от бессонной ночи глазами бросалась на кухню и, поминутно прислушиваясь, не плачет ли Миша, выжимала нам с папой сок из свёклы, готовила каши из какого-то топинамбура и, конечно, тёрла редьку, смешивала с мёдом и заставляла нас есть эту мерзость.
Редьку, кстати, она добавляла почти в каждое блюдо, так что этот овощ стал мне мерещиться даже в макаронах, которые я бегала есть в школьную столовку. А когда Наталья Евгеньевна на дополнительной литературе повторяла с нами цитату из Гоголя («В середину же Днепра они не смеют глянуть: никто, кроме солнца и голубого неба, не глядит в него. Редкая птица долетит до середины Днепра»), то в слове «редкая» мне явственно слышалось другое слово, и вкус у цитаты был соответствующий – остро-горький.
«Вы не понимаете, – горячо шептала мама, – сейчас вирусы, кругом одни сплошные вирусы! Если вы заболеете с папой, то можете заразить Мишеньку».
Меня корёжило от этого «Мишеньку». А если она добавляла тут же: «Да, Машенька?» – корёжило ещё больше.
Сама она выглядела ужасно. Её полнота после беременности никуда не девалась. Под глазами – тёмные круги, щёки бледные, ни кровинки, а глаза – красные, будто она программист, который три ночи подряд перед экраном просидел.
