Оля Тигунова только что вернулась из бани и пила чай. Красная, с завязанными белым платком волосами, в лёгком платье, она дула на блюдце, и при этом не только щёки её, но и вся она казалась круглой, как мячик.
— Ой, Зина, прямо умираю — пить хочу, а он горячий! — пожаловалась Оля и, как всегда, засмеялась. — Прямо как огонь.
Услышав о просьбе мальчиков, Оля посмотрела на Зину большими, круглыми от удивления глазами.
— А что ты спрашиваешь?.. Картошка же не моя…
— Фу, какая! Ты же в бригаде состоишь, потому я и спрашиваю! — с досадой сказала Зина. — Разве тебе всё равно?
— Так я же не могу распоряжаться картошкой, если она не моя.
— Ты не можешь, и я не могу, а все мы можем! — пояснила Зина.
Оля подумала и пожала плечами:
— Если хочешь, — отдавай. Всё равно у нас больше.
Следующей была Тося, которую Зина встретила на улице.
Узнав о просьбе, Тося принялась горячо возражать. Но возражения её были какие-то странные:
— Ой! Мальчишки и так задаются, а им еще картошку отдавать? Пускай сами достают…
Пришлось уговаривать. Зина терпеливо начала объяснять подруге самые простые, как ей казалось, вещи, но Тося упрямо стояла на своём:
— Всё равно они и спасибо не скажут. Знаю я их. Они рады на готовенькое-то…
В конце концов Зина рассердилась и заявила, что они и без неё обойдутся. Большинством голосов постановят — и весь разговор.
— Пожалуйста, постановляйте! — сказала Тося. — А я всё равно не согласна!
— У тебя совести нет!
— Как это совести нет? — удивилась Тося. — У меня, знаешь, сколько совести? Больше всех!
— Оно и заметно. Картошку жалко…
— Нисколько мне не жалко. А если опять крысы у них утащат?
— У нас тоже могут утащить.
— А ты думаешь, они бы нам отдали? Ни за что бы не отдали! Спроси Сашку!
Зине надоел этот разговор, тем более, что вопрос был наполовину уже решён.
— Значит, ты против? — спросила она, делая движение.
— А Катя согласна?
— Ясно, согласна. И Оля согласна…
— Ну, тогда и я согласна, — сказала Тося, тяжело вздохнув.
Нюша Семёнова, как и предполагала Зина, согласилась без всяких колебаний. Ей было жаль мальчиков, и пропажу клубней она воспринимала как своё личное несчастье.
Поля Замятина с матерью ушла в баню. Костя сидел на табуретке, а перед ним с виноватым видом стояла Марфуша. Руки у девочки были в грязи, и она, растопырив пальцы, серьёзно разглядывала их.
— Куда это годится? — укоризненно говорил Костя. — Тебя вымыли, а ты, как поросёнок, сразу в грязь…
— А у поросёнков рук и нет, — серьёзно сказала Марфуша.
— Конечно, нет. Они носом в грязи копаются, как и ты. Нос-то у тебя чёрный…
Марфуша потрогала свой перемазанный нос и ещё больше запачкала его.
— Что ты делаешь? Грязными руками за лицо хватаешься! Ничего ты не соображаешь. Посмотри на неё, Зина! — обратился он к вошедшей девочке. — На кого она похожа! Настоящий поросёнок! Недавно в баню ходила, а теперь что?.. Снова мыть!
— Они сами замарались, — оправдывалась Марфуша, продолжая разглядывать свои грязные руки.
— Сами, сами! — передразнил он сестрёнку. — Не лезла бы в грязь, сидела бы дома, не замаралась бы. Иди мойся, а не то придёт мать, она тебе задаст…
Марфуша не возражала. Умываться она любила.
Зина села за стол и с минуту наблюдала, как старательно мылась девочка.
— Где это ты перемазалась, Марфуша?
— На огороде… Я картошку посадила. У меня много вырастет! — охотно рассказывала девочка. — Больше, чем у вас. Верно, Костя?
— Верно, верно, — машинально подтвердил брат.
Во дворе дома была куча песку, наношенная с берега озера специально для Марфуши. Здесь она играла. В зависимости от сезона, от настроения и фантазии, и, наконец, от разговоров, которые она слышала, Марфуша стряпала пирожки, строила дома, конюшни, фермы, а иногда устраивала сады или огород для куклы.
Последнее время между Костей и Полей было много разговоров о посадках картофеля, и вполне понятно, что Марфуша тоже решила заняться картошкой.
Тихон Михайлович вышел на улицу и зажмурился. После прохладной полутьмы конюшни слишком ярко светило весеннее солнышко.
Некоторое время он стоял неподвижно, наслаждаясь приятной ласковой теплотой. Потом, устроившись на чурбане, он вытащил кисет и начал сворачивать цыгарку. На дороге показалась девочка.
— Марфушенька! Внучка! — обрадовался старик. — Иди сюда, ягодка, иди…
— Деда, она сломалась… — еще издали пожаловалась девочка.
— Что у тебя сломалось, а?
— Лопатка.
Остановившись возле старика, Марфуша протянула ему сломанную деревянную лопатку.
— Ай, беда какая!.. Как же это ты недосмотрела?
— Она лежала, а потом телега поехала и прямо колесом… Она и сломалась. А Костя говорит — некогда починивать.
— Это ничего, — успокоил Тихон Михайлович девочку. — Завтра я тебе новую сделаю.
— А мне сегодня надо, — заявила Марфуша.
— Сегодня? Ишь ты какая прыткая! Загорелось… Что ж, придётся делать.
Тихон Михайлович отправился в конюшню и скоро вернулся назад с топором и небольшой дощечкой.
— Деда, а мне ещё грабли надо, — потребовала Марфуша. — Как же я без граблей?
