– Ты всегда учился на пятерки. Я гордилась твоими способностями. Какие дворцы ты строил в детстве из кубиков! Какой сложности мастерил самолеты! Теперь у тебя одни тройки!
– Ты имеешь в виду тройку по литературе?
– Я все имею в виду!
– Это случайные отметки. Я еще не привык к новой школе.
Она не слушала меня.
– Я понимаю, ты мог... Да, ты должен был унаследовать... Но я...
Вдруг она потеряла нить разговора и мучительно потерла ладонью лоб.
– Это что, твоя одноклассница? – спросила она.
Мне надо было ответить: одноклассница. Я перед Верой обязан был хранить наши отношения в тайне. Так было в лагере, так продолжалось и здесь.
– Никого у меня нет, – упрямо заявил я.
Мать задумалась:
– Вряд ли, конечно, одноклассница... Ты бы так не исхудал.
И горько заплакала.
Я сел за стол, спиной к окну. Я не знал, как ее утешить.
– Что ты плачешь? – наконец беспомощно промямлил я, вертя в пальцах авторучку. – Ничего плохого не случилось.
– Значит, она все-таки есть, – прошептала мать сквозь слезы.
Я только тихо вздохнул.
– Я боюсь. Я все время нервничаю. Я не знаю, с кем ты. Я не знаю, где тебя искать, – шептала она.
– Зачем меня искать? Я каждый день дома.
– Конечно, это когда-то должно было начаться, – не слыша меня, продолжала она. – Но так рано! Ты губишь свое здоровье. Я наготовила еды. Мясо, как ты любишь, крупными кусками в соусе. В прошлый раз была курица. Целая миска макарон.
– Я не голодный, – сказал я. – Я ел и вчера и сегодня. Все очень вкусно.
Я хотел подойти к ней, но не нашел слов.
– Пожалуйста, выслушай меня, – заговорила она. – Ты в том возрасте, когда это влечение становится главным. Нет силы, которая могла бы тебя остановить. Но ты по неопытности и от пылкости сердца можешь наделать глупостей. Столько опасностей кругом! Скажи мне, я все равно ничего не смогу тебе запретить, потому что ты вырос, но мне хотя бы станет легче: кто она?
Я молчал.
Представляю, как ей стало бы легче, если бы я открыл ей, что тайно живу с чужой женой, что люблю ее больше жизни и что муж ее боксер.
– Ладно, можешь не говорить, – сказала она, совсем поникнув, вытащила платок и стала сморкаться. – Разумеется, ты не скажешь и под пыткой. – Она продолжала одновременно и плакать, и говорить, и сморкаться. – В конце концов, каждый имеет право на тайну. Мне просто стало бы спокойнее. Но я тебя прошу, на коленях умоляю: имей трезвую голову! Ради бога, не попади в плохую историю и не заболей! Говори себе: у меня есть мама, может и не самая лучшая, но она очень любит меня, и кроме меня у нее никого нет. И спать надо не пять часов, – вдруг закричала она, – а потом на сонную голову делать уроки, а восемь часов надо спать!
– Хорошо, я буду спать восемь часов.
Она перестала плакать и окончательно высморкала нос.
– Приближается день твоего шестнадцатилетия. Давай отпразднуем его у Аркадия Ахмедовича?
– Нет, – сказал я. – Лучше здесь.
– Ты хочешь кого-нибудь позвать из школьных товарищей? Можешь пригласить ее. Пожалуйста! Я встречу ее по-доброму и ни о чем не спрошу.
– Я никого не хочу позвать, – сказал я, хотя сердце мое взволнованно забилось от одной только мысли, что можно было бы при всех открыто сесть за стол рядом с Верой.
– А хочешь, пойдем в ресторан? Просто вдвоем. Ведь я тоже имею к этому дню отношение. Пойдем и шиканем.
– Да, – ответил я.
– Вот и решили, – сказала она, вдруг улыбнувшись. – Я тысячу лет не была в ресторане. А ты... Ты вообще никогда не был.
Она вытерла слезы, достала косметичку, подошла к зеркалу и стала приводить лицо в порядок совсем такими же легкими умелыми движениями, какими это делала Вера. И мне почудилось, что они смогли бы полюбить друг друга.
