К счастью, морской бриз был что надо. У Креста Четырех Дорог Тибо уже перешел на рысь: он снова стал собой. Что было кстати, ибо Зефир презирал прямые дороги и постоянно брыкался. Бенуа наконец решился спросить:
– Все в порядке, ваше величество?
Сам он ехал на Горации, коне королевы, и держался так, будто корона с горностаем к нему прилагались. На самом же деле вместо короны на нем был внушительный берет красного дамаста с павлиньими перьями.
Тибо сделал вид, что не понял:
– Все прекрасно, Бенуа, а что?
– Ничего, сир.
– Это он насчет Зефира, сир, – пояснил Брюно, не обремененный деликатностью. – А мысли Зефира издалека слыхать.
– Да? – заинтересовался Лисандр. – И о чем он думает?
– Он думает: «Вот уж я бы разошелся вместо этой рыси».
– А что, Брюно, – предложил Тибо, – может, ты и от меня ему передашь словечко, чтоб он дорогу держал поровнее?
– Животных, сир, слушать-то можно, но вот чтобы разговаривать с ними взаправду – вряд ли.
– Но Габриель говорит, ты можешь меньше чем за день курицу выдрессировать?
– А, так то курица, сир, на нее только посмотришь как надо, и она будет делать все что захочешь. Если хищника изображать, курицы в ответ роль жертвы играют. И еще фору нам дадут. – Разговаривая, Брюно подъехал на своей лошади к Зефиру, похлопал его по шее, выпрямился в седле и гортанно засмеялся. – Хе-хе-хе… Он думает, сир, что команды друг другу противоречат. Мол, наездник его все осаживает, а сам только и думает, как бы скакать галопом.
– Эй, стражник! – приосанился Бенуа. – Ты вообще-то с королем разговариваешь!
– Да, так оно и есть, – сказал Тибо. – Спасибо Брюно.
И, не дав никому опомниться, пустил Зефира галопом. Конь радостно ринулся через залитое солнцем поле, под стать ветру, чье имя носил. Эпиналь сорвался за ним. Его гладкая шерсть была иссечена шрамами, как старое залатанное платье, но он все еще был хорош. И едва чувствовал вес вцепившегося в гриву Лисандра с Сумеркой на сгибе локтя.
Так они и мчались до Центра по высохшим дорогам: на полном скаку, в облаке пыли, под неумолимым небом. Бенуа, в отличие от всех, галопу был не рад. Отчасти потому, что после битвы с лесом, когда он угодил на кол, его постоянно мучил геморрой, отчасти же боясь растрепать перья на шляпе. Чтобы надежней держаться в седле, он думал о милой Мадлен. Он не был уверен, что влюблен в нее, но одно было неоспоримо: Мадлен – горничная королевы, а значит, возможный кратчайший путь на самую вершину карьерной лестницы. Бенуа рассчитывал впечатлить ее этой поездкой с королем, а для этого нужно было сперва впечатлить короля. И потому он страдал молча.
Кое-кто тоже страдал молча: почтовый голубь забился в угол клетки, с ужасом чуя близость хищной птицы. Он смог вздохнуть, только когда Сумерка позволила себе немного попланировать в небе. То и дело она замирала высоко вверху в одной точке и высматривала оттуда движение на земле. Расправив хвост веером, она часто махала крыльями, как умеют только пустельги, и если добыча стоила труда – срывалась в пике.
– Бедная мышка! – смеялся всякий раз захваченный зрелищем Брюно. – Бедная лягушка! Бедный уж!
Он находил, что она потрясающе летает и пике у нее невероятные. А первый изрыгнутый ею волосяной шарик почитал за талисман. И чувствовал, что в ее птичьем представлении они с Лисандром составляли единый организм, наделенный и ногами, и крыльями, и ртом, и клювом, и – единой волей. Как этот малек сумел покорить сокола? Загадка, да и только.
На привале Лисандр подошел к Брюно и стал упрашивать, чтоб он научил его слушать животных. Брюно отнесся к идее с сомнением и ради шутки предложил начать с берета Бенуа. Его искусство не передать. С ним рождаются. Но ровно в ту же секунду Сумерка слетела мальчику на запястье. Лисандр даже перестал надевать перчатку: так загрубела у него на запястье кожа. Это склонило для Брюно чашу весов. Очевидно, у малька есть дар. И не только дар, но и нужные повадки: чтобы слышать мысли зверей, нужно уметь молчать; а чтобы уметь молчать, нужно иметь привычку к одиночеству. И если большинство людей всю жизнь ищет общества себе подобных, чтобы говорить о себе, Лисандр выбирает в друзья пернатых и хвостатых. Им он улыбается, любит их, и только с ними он спокоен. Неплохо для начала.
– Ну ладно, хорошо. Сегодня вечером в конюшне при усадьбе будет твой первый и последний урок. А потом я двину к себе на Плоскогорье.
Они скакали так быстро, что к усадьбе Ис подъехали еще засветло. Теоретически эти владения принадлежали королю и он мог заявиться туда в любую минуту, но в действительности вежливее было бы предупредить заранее. Но к черту вежливость, по такому-то случаю. Тибо заранее предвкушал, как застанет Доре врасплох.
