Она быстро посмотрела на него своими проницательными серыми глазами и затем сама поразилась своим ответом:
— Разумеется, я этого не напечатаю. Я ни одной строчки не напишу.
— Я так и знал, — просто сказал он.
В первую минуту она была разочарована его ответом, но в следующую — она была рада, что он не благодарил ее. Она почувствовала, что он подводит иной фундамент под их часовую беседу, и смело спросила:
— Как вы могли это знать?
— Не знаю. — Он покачал головой. — Я не сумею объяснить. Я был убежден в этом. Мне кажется, что я узнал очень много о вас и о себе.
— Но отчего бы мне не напечатать интервью? По словам вашего импресарио, это хорошая реклама.
— Я знаю, — медленно заговорил он. — Но я бы не хотел познакомиться с вами на этой почве. Я думаю, что печатание интервью было бы оскорбительно для нас обоих. Мне не хочется думать о том, что нас свела вместе наша профессиональная работа. Я бы хотел вспоминать о нашей беседе как о беседе между мужчиной и женщиной. Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу этим сказать. Но я именно так ощущаю это. Я хочу, чтобы мы помнили об этой встрече как мужчина и женщина.
Пока он говорил, в его глазах было выражение, с каким мужчина смотрит на женщину. Она чувствовала его силу, и ею овладела странная неловкость; она не могла выговорить ни слова — и это перед человеком, известным своей застенчивостью и молчаливостью! Очевидно, он умел подходить к самому существу дела и мог говорить убедительнее, чем большинство людей. Это всего сильнее поразило ее — она глубоко была убеждена в том, что его простодушная откровенность не надумана, а идет от души.
Он проводил ее до автомобиля, и, прощаясь с ним, она снова вся затрепетала. Их руки соединились, и он сказал:
— Когда-нибудь я вас увижу снова. Я очень хочу вас видеть. Я чувствую, что последнее слово между нами еще не сказано.
Когда машина отъехала, она призналась себе в том же чувстве. Она не знала еще всей сущности этого первобытного зверя, короля боксеров, — волнующего ее человека, Пэта Глэндона.
Вернувшись в тренировочное помещение, Глэндон встретил смущенного и встревоженного импресарио.
— Чего ради вы меня выставили? — спросил он. — Мы пропали. Вы черт знает какую кашу заварили! Вы еще ни разу не говорили с интервьюерами с глазу на глаз — вы увидите, что за интервью появится в газете!
Глэндон разглядывал его с холодной усмешкой и собирался повернуться и пройти мимо, но затем раздумал.
— Интервью нигде не появится, — сказал он.
Стьюбенер удивленно посмотрел на него.
— Я просил ее об этом, — пояснил Глэндон.
Стьюбенера взорвало.
— Станет она упускать такую сенсацию!
От Глэндона повеяло холодом, и голос его прозвучал грубо и резко:
— Интервью не будет напечатано. Это ее слова. Сомневаться в ее словах, значит обвинять ее во лжи.
Его глаза загорелись ирландским огнем, а кулаки сжались в бессознательном порыве. Стьюбенер, зная их мощь и силу стоявшего перед ним человека, больше не посмел сомневаться.
Стьюбенеру не понадобилось много времени, чтобы догадаться, что Глэндон намерен продлить матч, но, несмотря на все попытки, ему не удалось получить и намека на предполагаемое число раундов. Как бы там ни было, он не стал терять времени и вошел в новое соглашение с Нэтом Поуэрсом и его импресарио. За Поуэрсом стояла верная ему партия, и нельзя было лишать добычи ставящий на него синдикат.
В вечер матча Мод Сэнгстер оказалась виновной в самом дерзком нарушении правил приличия в своей жизни, но ее поступок никогда не обнаружился, и никто посторонний о нем не узнал. Под покровительством редактора она заняла место на одной из близких к арене скамеек. Мужская шляпа с широкими опущенными полями скрывала ее волосы и лицо, а длинное мужское пальто закрывало ее до пят. В гуще толпы ее никто не замечал; даже репортеры, сидевшие на местах, отведенных печати, не узнали ее, хотя и сидели как раз напротив ее места.
