Уже совсем отчаявшись, Пётр Сергеевич зашёл в зал ожидания и там увидел неприметного человека в форме железнодорожника, который стоял посреди пустующего зала, заложив руки за спину, и пел а капелла: «Где же ты, моя Сулико-о-о?..» Голос его красиво и звонко отражался от давно не крашеных стен. На красной повязке, обхватившей рукав форменного пиджака, было написано белыми трафаретными буквами: «Дежурный по вркзалу».
- У вас повязка с ошибкой, - обратился к нему Пётр Сергеевич, подойдя.
Дежурный небрежно посмотрел на белые буквы, махнул рукой:
- Опечатка. Обычное дело – то «жжлезная дорога», то «вркзал», то ещё что-нибудь. Никак не привыкну к новой клаве.
- Меня птеродактиль клюнул, - пожаловался Бредяев.
- А вы не ходите без спросу в чужое подсознание, - пожал плечами дежурный. Но всё же протянул Петру Сергеевичу платочек, чтобы оттереть рукав.
- Хорошо, - сказал Пётр Сергеевич, покончив с гуано, - я не буду больше ходить в ваше подсознание, только скажите, где мне найти стрелочника Мессершмидта.
- Глупый, - улыбнулся дежурный по вокзалу, который собрался уже было продолжить песню. - Глупый Бредяев, вы до сих пор не догадались, что стрелочника Мессершмидта не существует?!
- Но кто-то же должен вернуть на место стрелку, - возразил Пётр Сергеевич, стараясь не обижаться на «глупого». - Кто-то же перевёл её на запасной путь.
- Неужели вы ещё не поняли, кто?
- Нет, - помотал головой Бредяев. Потом задумался и похолодел. - Неужели... Не может быть!..
- Да, мой дорогой, да! - возликовал дежурный. - Именно!
- А вы можете перенести меня обратно в то время? - с надеждой спросил Пётр Сергеевич. - Ведь это же вы всё придумали.
- Увы, - покачал головой дежурный. - В тот момент, когда вы перевели стрелку часов, в самом начале рассказа, вы собственными руками отрезали себя от канвы произведения.
- И что же теперь делать? - обречённо вопросил Пётр Сергеевич.
- Ждать московский.
- Который никогда не придёт? Но почему?! - почти закричал Пётр Сергеевич. - Почему всё так безнадежно?!
- Потому что моя жена убежала с майором Тыщиным, а вслед за ней убежал и холодец. И всё из-за ваших дурацких часов. Ох и намудрили вы в сюжете, дорогой мой!
- Моя жена тоже ушла от меня, одрако же я не... - возразил Пётр Сергеевич.
- У вас тоже опечатка, - перебил дежурный. - Что касается вашей жены, так это ваше личное дело, как вы переживаете свою трагедию.
- Постойте, постойте, - улыбнулся Пётр Сергеевич. - У меня тоже опечатка, вы сказали?..
- «Одрако», - подтвердил дежурный по вокзалу.
- Странно... Подождите... Так значит, я... Значит, вы — моё второе я? Значит, это
- Как бы не так, - усмехнулся человек с повязкой. - Это вы моё второе я. Впрочем, хрен редьки не слаще.
- Постойте, а какую песню вы сейчас пели?
- Сулико. Слова и музыка – народные.
- Да, да, - забормотал Пётр Сергеевич, будто в бреду. - Слова народные... Сулико... Сулико Родионовна, кажется... Тетенникова.
- Вы всё поняли? - грустно улыбнулся дежурный.
- Нет, - покачал головой Бредяев. - По-прежнему ничего не понимаю. Перечитал уже всё с самого начала на пять раз и ничего не понимаю.
- Я тоже, - пожал плечами дежурный.
- А что было бы, если бы я не перевёл стрелку? - задумчиво спросил Пётр Сергеевич.
- … - ответил странный дежурный по «вркзалу».
И тут Бредяев звонко хлопнул себя по лбу и рассмеялся. Собеседник посмотрел на него, как на умалишённого.
- Чистильщик! - прокричал Бредяев в растерянное лицо дежурного, поднимая рукав пиджака. - А был ли мальчик?!
- Что вы собираетесь сделать? - испугался дежурный, впиваясь в лицо Петра Сергеевича пристальным взглядом.
А пальцы Бредяева быстро ухватились за кнопку завода на часах. Оттянули.
- Не-ет! - закричал дежурный перекошенным ртом.
Но пальцы уже яростно вертели кнопку, переводя стрелки...
Стрелочник Иван Мессершмидт по прозвищу Партизан, безмятежно спящий в зарослях бузины, в пьяном угаре, вздрогнул и проснулся со странным чувством, что время пошло вспять.
И сотворил Бог борщ. И увидел он, что это хорошо. И сотворил Бог водку. И узрел, что это тоже хорошо, но плохо. И был вечер, и было утро, день субботний. И в мире по-прежнему нет совершенства, а совершенство никак не примирится с самим собой.
«Да, нет в мире совершенства!» - вздыхает Бог.
Он скучает по Адаму. Он с улыбкой вспоминает Еву. И до сих пор не может простить Сатане. Укоряет себя в злопамятстве, но ничего не может с собой поделать.
С тех пор, как Бог ушёл по-английски и остался бесконечно един в своём триединстве, он прочувствовал вкус чревоугодия и из садовника превратился в повара. Когда на печи бурлит почти готовый борщ, и посвистывает чайник, в мир нисходит благодать, неутолимая как время и бесконечная, как океанский прибой.
