После очередного щелчка пульта экран засветился белым. Слайдов больше не осталось. В луче света заплясали пылинки.
Сеанс окончен, объявила Пия. Больше нет слайдов.
Я встал со своего места, вытащил карусельный магазин и забрал отложенные нами немногочисленные слайды, которые годились для включения в книгу.
Кажется, здесь один застрял, сказал я, указывая на магазин.
Действительно, после пустой ячейки виднелся одинокий диапозитив.
Когда Пия повторно взялась за пульт, у меня в сознании что-то щелкнуло и закрутилось одновременно с кольцевым магазином. Мне наконец-то открылся Хайдль, тот самый Хайдль, который так долго доставлял лишь беспокойство и неприятности, тот самый Хайдль, от которого я каждый вечер отмывался под душем, тот самый Хайдль, который вдруг оказался, как я понял, куда ничтожнее, чем я привык считать. Он даже не воплощал собой зло. Эта грандиозная идея не укладывалась в его приземленную сущность. Он был попросту жалок.
Оторвав взгляд от диамагазина, я увидел, как на экране возникло размытое изображение темных деревьев. Пия настроила резкость, деревья подались вперед и так же быстро отступили назад, образовав мягкую картину лесных зарослей; в центре кадра было тропическое дерево, с которого что-то свисало. Я повернулся к Пие.
Ты права. Хайдль – грязный мелкий жулик.
Киф… – начала Пия, но тут же осеклась.
Впиваясь глазами в экран, она сосредоточенно крутила ручки настройки, будто надеялась, что они каким-то образом подретушируют и преобразуют увиденное.
Я опять повернулся лицом к экрану.
Настройка не помогла. Крутить ручки можно было до бесконечности. Не веря своим глазам, я двинулся вдоль стола.
Боже, прошептала Пия.
На дереве висел обнаженный труп.
Этот лес – я.
И ночь темных деревьев.
Он был окровавлен с головы до пят. В следующий миг до меня дошло почему.
С него содрали кожу, выдавил я.
В молчании мы уставились на освежеванный труп, раздираемые отвращением, любопытством и тошнотой. Сомнений не оставалось: мертвое тело было лишено кожи. У правого края диапозитива я с трудом различил нечто похожее на большой тропический куст, но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это размытое изображение красно-белого капота автомобиля: «тойота ленд крузер» 55-й серии.
Мы могли бы пошевелить мозгами. Но нет.
Даже сейчас эта странность не выходит у меня из головы. Почему мы не сделали лежащих на поверхности выводов? Очевидно, потому, что встретились по рабочему вопросу, а увиденное к нашей работе не относилось. И для нас, возомнивших себя творческими личностями,
Хайдль умер, только и произнес я вслух.
Пия в знак молчаливого согласия нажала на кнопку пульта. Шторка закрылась. Карусельный магазин неловко прокрутился еще на один шаг. Экран сделался белым. Его струившийся в помещение лунный свет, строгий, даже аскетичный, в ту пору еще казавшийся непривычным, уже обещал, однако, стать вездесущим.
Функциональные поверхности, скрытые кабели, исчезавшие под придвижным столиком, пастельные тона – все это предвещало грядущую космическую пустоту. В этом ртутном свете сугубо функциональный зал с черным стальным напылением, меламином, ламинексом, огнеупорным промышленным ковровым покрытием превращался в почти полную абстракцию, где сила притяжения настоящего идет на убыль, а сила притяжения будущего крепнет.
Я проделал неблизкий путь от своего убогого домашнего кабинета за пределы офиса с фанерованными стеллажами в какое-то плывущее царство, в головокружительный мир, пребывающий одновременно повсюду и нигде, существовавший этим утром, ставшим теперь таким далеким, но и вобравший в себя будущее. Казалось, это небытие без окон, где мы приклеились к настенному экрану, преследует одну цель: показать нам то единственное изображение. Можно было подумать, что отныне мы будем лишь двигаться сквозь это небытие, сквозь пустую бесконечность.
Одинокие, совершенно одинокие странники.
Все это мы ощущали, но гнали прочь. У нас продолжался негромкий профессиональный разговор об окончательном выборе иллюстраций для книги. Ни я, ни Пия не упомянули тот диапозитив с освежеванным трупом. Вероятно, для этого не оставляла места недавняя смерть Хайдля, или нам просто не хватало духу задуматься, что все это могло означать. Книга подошла к концу, а конец – это конец, правда?
