Возможно, именно тогда я и почувствовал этот дикий внутренний разлад, хаос, тупую боль в животе, тяжесть в желудке – они преследовали меня день и ночь. Порой становилось совершенно невыносимо, и я едва дышал. Откуда это взялось – ума не приложу. Мне то и дело приходилось останавливаться и делать над собой усилие, чтобы не грохнуться на пол. Какая-то сила со всех сторон давила мне на грудь, как будто вселенная, расширяясь, навалилась на меня всей своей тяжестью. И уже не я сверху вниз заглядывал в глаза умирающих, а мои глаза таращились из побежденной, исковерканной плоти на всех живых. Мне просто нужно было продержаться, пока мысли, надежды и мечты камнями не подступят к горлу, чтобы дать мне возможность либо задохнуться, либо проблеваться. Срыгивая кисловатую слизь то в раковину, то в унитаз, я падал на ближайший стул или диван.
Что происходит? – спросила Сьюзи через пару суток, придерживая меня за локоть и за плечи, чтобы уложить в постель. Господи! Киф, почему же ты молчал?
Что происходит? – задумался я. Почему я молчал? Почему не был в состоянии об этом рассказать? Язык дергался во рту в поисках слов, которые могли бы истолковать скрюченный знак вопроса, серую труху, муравьев, шорох коры, дрожащие губы…
Поделись со мной, Киф, настаивала она.
Но подобрать слова, чтобы описать кружившую надо мной черную птицу, оказалось мне не под силу: чем чаще я ее видел, тем безнадежнее запутывался в ее кружении.
Иначе это тебя убьет, я же вижу, Киф! Это тебя убьет!
Как мог, я старался держаться ради нее, ради себя, ради нас, но силы у меня таяли, зато у Хайдля только прибывали. Я смотрел сквозь нее. Я замечал, что Хайдль не сводит с меня глаз. Я ничего ей не рассказывал.
Той ночью я проснулся в пустой постели. Обойдя весь дом, я нашел ее на заднем дворе, где она уснула на газоне, в спальном мешке. Внезапно проснувшись, она увидела меня и заулыбалась.
Глянь. Она указала куда-то вверх. Звезды сегодня удивительные, просто не верю своим глазам.
Зато она верила звездам. Точнее, Сьюзи верила, как сама говорила, прелести всего сущего. Этой верой она защищалась от внешнего мира, который в остальном предлагал таким, как она, совсем немного: начатки образования, скромные перспективы, угасающие надежды. На такой компромисс я бы, пожалуй, не согласился. В прелести сущего есть нечто невыносимое для менее благодушных и нечто досадное для более невежественных, которые от нее отмахиваются, не находя в ней ни притягательности, ни значимости. К их числу принадлежу и я. Душа Сьюзи была запредельна. Быть может, именно этого я и не смог выдержать. Мне хотелось всего, что даровано ей, но это было недосягаемо.
Какие звезды, Киф, ты можешь в это поверить?
Нет, поверить я не мог. Она носила в себе лето; теперь лето ушло.
Рассказ можно начать и с другого: сказать, что я изо-лгался, что перестал заботиться о Сьюзи и в конце концов ее бросил. И это тоже будет честно. Но, возможно, мы просто не сумели
Эту версию я мог бы начать с того, что на время потерял голову, хотя никогда не забывал о житейских реалиях, и прежде всего – о заработках. Я опять стал разнорабочим, но случайный звонок телевизионного сценариста, приятеля Пии Карневейл, изменил мою судьбу. Тот человек изучал возможности для съемок сериала в Тасмании. Мы встретились в баре, и он, выслушав и одобрив мои идеи, предложил мне за выходные написать синопсис драматического сериала. А я понятия не имел, что такое синопсис. И вместо этого написал рассказ, который остался невостребованным, но все же произвел мало-мальски положительное впечатление.
И пошло-поехало. То тут, то там по рекомендации этого человека меня нанимали кропать какие-то тексты для всевозможных телешоу. Я соглашался. Это выгоднее, чем вкалывать разнорабочим. Мне даже понравилось. Порой я тешил себя мыслью, что вот-вот поправлю свои дела и вернусь к художественной прозе. Впрочем, амбиции медленно, но верно шли на убыль. Быть может, телесценарист – это и есть прозаик без амбиций. Видя себя совестью нации, писатели все чаще опускаются до банальной продажности; думается, и я не стал исключением. А кроме того, порой у меня возникал вопрос: что лучше – написать книгу или выжить? Второе само по себе казалось достижением, особенно если учесть, что других достижений у меня не было. В юности, еще не зная жизни, я стремился познать ее при помощи литературного труда. Но теперь я ее познал. Во всяком случае, настолько, чтобы не париться.
Так или иначе, любой тасманец, претендующий на роль серьезного писателя, связан естественными ограничениями, как в первый же день дала мне понять ведущая сотрудница сценарного отдела.
Тасманские писатели, фыркнула она, это кто такие: чудо природы или просто уроды?
И тогда до меня дошло: чтобы не выделяться из общего ряда и не слышать подобных реплик, нужно умело мимикрировать, как поступают опытные аферисты и мошенники. И телевидение предоставило мне необходимый камуфляж.
