Я встал. Мне хотелось только одного: уйти. Но прежде я все же решил повидаться с Джином Пейли, предупредить, что книга не выйдет. Миссия была неприятнейшая, но я знал, что она сулит мне облегчение и освобождение. Я спешил домой к Сьюзи, к Бо, к близнецам, к новому началу.
По коридору я плелся, будто с похмелья, а в голове крутилась только одна мысль: все кончено.
Секретарша Джина Пейли встретила меня лучезарной улыбкой.
Киф, сказала она, я как раз собиралась тебе звонить. Твой рейс отменили из-за нелетной погоды.
Меня настиг жестокий финальный удар, впрочем, он ничуть не противоречил медленному ритуальному умерщвлению, в которое превратился этот день.
Но это сегодня последний рейс на Тасманию, выдавил я.
Понимаю, Киф! – ответила секретарша, словно засвидетельствовала какое-то чудо. Я перебрала все возможности, но отправить тебя смогу только завтрашним рейсом в полвосьмого вечера. Ужасно жаль! – Она скорбно улыбнулась. Ты к мистеру Пейли? К сожалению, у него в данный момент совещание, ты зайди через часок, возможно…
Нет, отрезал я. У меня ничего срочного.
Вернувшись в кабинет, я собрал бумаги и дискеты, а потом ушел. На улице был потоп. Заехав в паб, я взял стакан пива. Время шло. Я повторил заказ.
Потом еще раз и еще.
В голове метались одни и те же мысли. Акт не подписан, значит, книгу издать невозможно. Даже будь у меня на руках подписанный акт, необходимого материала все равно не набиралось. Я не хотел признаваться Джину Пейли, что потерпел крах, и возвращаться домой с выходным пособием в пять сотен. А какой у меня был выбор?
В тот вечер я в одиночестве уселся перед телевизором. Салли был у в гостях у старых друзей. В книжном шкафу, поверх выцветшего томика стихов Майкла Дрэнсфилда, я нашел початую бутылку дешевого джина, но разбавить его оказалось нечем, кроме как апельсиновым ликером. По вкусу эта смесь напоминала очищающее средство для рук, в котором растворили леденцы. По вкусу эта смесь напоминала мою жизнь, а потому пришлась весьма кстати.
В ночных новостях показали серьезное дорожно-транспортное происшествие дня: автомобиль сорвался с трассы Грейт-Оушен-роуд близ Лорна. В салоне автомобиля, продолжал репортер, находился только водитель, известный мельбурнский бизнесмен Эрик Ноулз. Он был доставлен в больницу, где вскоре скончался. Я налил себе еще стакан джина с ликером.
Вот, значит, как, беззвучно сказал я и велел себе ни о чем больше не думать. Но в моем сокрушенном, одурманенном мозгу медленно кружили все те же упрямые мысли. Зазвонил телефон. Я не стал подходить. Решил напиться до одури, завалиться спать, а завтра по пути в аэропорт заехать к Джину Пейли, чтобы сообщить безрадостные вести и получить свои пять сотен. Можно было, конечно, запросить пять тысяч на том основании, что свою работу я выполнял добросовестно, однако я знал, что Пейли только прижмет пятерней мой контракт и процитирует его условия.
Вот тогда действительно все будет кончено.
Телефон зазвонил вновь. Плеснув еще джина, я выпил, запил опять же джином и погрузился в размышления о своем будущем. Опустошив очередной стакан, я снова взялся за бутылку, но телефон не унимался. Чтобы ответить, пришлось выйти в коридор.
Звонил Зигги Хайдль.
Рэй дал мне твой номер, начал он.
Я сделал изрядный глоток джина.
Говорят, из-за грозы аэропорт закрыли.
Я наполнил стакан.
Завтра сможешь приехать?
Не испытывая потребности отвечать, я набрал полный рот джина.
Я у себя в усадьбе, сообщил Хайдль. Думаю, работаться здесь будет куда лучше, чем в офисе. Нам с тобой нужно кое-что довести до ума и разобраться с твоими вопросами.
Он продолжал в том же духе, но недолго. Говорил непривычно четко. Почти любезно. Хайдль даже изложил подробные указания, как делал, вспомнилось мне, в тех случаях, когда мелкими правдивыми деталями маскировал какую-то большую ложь. Но я больше не желал играть в эти игры и хотел только забыть о своем провале.
Я ответил, что на работу больше не выйду.
Мы заспорили.
Он: Деньги, обязательства, данные обещания.
Я: Леность, невозможность, бессмысленность.
Нет, сказал я. Ответ окончательный.
По дружбе.
Нет.
Для завершения книги мне нужна твоя помощь как друга.
А как же аудиторское совещание? Мне казалось, завтра ты должен выступить с речью.
Ах, вот ты о чем! Забудь. Я уже выбросил это из головы. Сейчас важно другое, Киф. Поверь, мне было очень тяжело примириться с тем, какой была моя жизнь и какой стала.
Значит, твоя поездка отменяется?
Поездка? Куда? Нет. Дело в том, Киф, что ты – единственный, кто понимает мое положение. Знаю, тебе приходилось нелегко, но ведь и мне приходилось нелегко. Сделай одолжение, приезжай и давай покончим с этой чертовой писаниной.
Извини, сказал я и бросил трубку.
Книга представляла собой сплошную путаницу: загнутые уголки, недостающие листы. Создавалось впечатление, что она попросту заброшена, мертва и не содержит четкого чистового материала. В силу привычки я вернулся к обеденному столу, за которым работал в течение последних суматошных недель.
