Шквал бушевал со всей силой, но уже по голосу капитана все чувствовали, что опасность миновала.
Временами ветер достигал такой силы, что с близких кос несло песок.
Наутро судно шло бейдевинд[183] вдоль видимой отмели. Небо было сумрачное, неслись серые тучи. Горы материкового берега все выше подымались из моря. Впереди желтели обширные песчаные острова, словно большие и высокие кошки. Кое-где появились люди. Курился одинокий дымок.
— Теперь и правый берег оживает! — сказал Казакевич.
— Хороший признак! — отозвался капитан.
Он рассматривал этот берег с таким удовольствием, словно встречался со старыми знакомыми.
Шлюпка шла с промером вдоль косы, приближаясь к островам. Гроту приказано было, когда коса оборвется, выйти и встать на ее оконечности.
— Сигналят, вашескородие! — крикнул впередсмотрящий.
На мачте шлюпки поднялись флаги.
— Коса закончилась, — передавал Грот, — дальше промер показывает глубину шесть сажен.
Маленькая шлюпка подошла к отмели, белевшей среди моря. На ней появилась черная фигура офицера.
— Смотрите, господа, — сказал Казакевич, — речная вода!
Впереди море казалось желтым. Мутные воды от голубовато-зеленых отделяла широкая полоса белой пены. Она быстро приближалась к транспорту. Как широкая прямая дорога, уходила она в глубину моря.
Река была найдена! Пока еще без берегов, среди моря.
Судно вошло в амурские воды.
Офицеры, приказав матросу достать ведро амурской воды, обступили его и пили воду из бокалов.
— Сигнальте шлюпке идти в канал с промером, — заметил капитан.
Там, где кончились коса и цепи мелей, тянувшиеся поперек моря от Сахалина к материку, почти под самым берегом, среди островов, глубоким каналом шла в море речная вода. От судна пошла вторая шлюпка.
Штурман Попов и мичман Грот сигналили, что глубины не прерываются.
— Вышли на фарватер! — заметил Халезов.
Судно пошло к югу. Справа белели песчаные острова. Невельской быстро заходил по юту.
— Ты чему радуешься, Иванов? — спросил он костлявого пожилого рулевого, видя, что тот радостно осклабился.
— На Ильмень-озеро походит! У нас как ветер, вода так же темнеет.
Бриг шел среди моря, но вокруг плескались желтые волны. Где-то близко было устье Амура. Пройдя каналом между мелей, Невельской приказал бросить якорь.
— Отдать левый якорь! — раздалась команда Казакевича.
Загрохотала цепь.
— Старший у нас по постным дням левый якорь отдает, по скоромным — правый, — приговаривал юркий Горшков, распоряжаясь на баке. — Ударь в склянку три раза! — велел он Алехе Степанову и пояснил: — Чтобы капитан знал, сколько связок каната вытравлено.
Раздалось три удара.
— Еще трави! — крикнул Казакевич.
«Отличная глубина», — думал Невельской.
Шлюпки возвращались на судно.
«Где-то здесь, среди огромной площади мелей, есть глубокий канал, — думал Невельской, — по которому с силой идет мощное течение. Но если его нет здесь, значит, Сахалин — остров и у реки выход к югу. Такая огромная сила, как Амур, не может не иметь выход к океану. Ведь это так ясно...»
Все искали вход в реку с юга... План капитана иной. Искать выход в море из реки. Для этого сначала войти в реку.
И Невельской чувствовал: в эту минуту, когда бриг его с грохотом бросал якорь на пятисаженной глубине, пройдя цепь песчаных кошек, он ищет не только морской путь кораблям.
Бриг стоял среди моря, среди лайд и банок, но по глубокому каналу шло течение, и кругом была пресная вода.
Но может быть, месяцы придется вот так же медленно двигаться на корабле среди мелей, преград и опасностей, так же кропотливо в ветер и в шторм делать съемки, исчисления и промеры.
В этот день к бригу подошли лодки с туземцами, но сразу же быстро ушли прочь.
— Боятся нас, — заметил Казакевич.
— Видимо, европейцы тут отрекомендовались, — отвечал капитан.
— Вон и тут всюду киты ходят.
На следующий день «Байкал», двигаясь очень медленно и осторожно, прошел фарватером, ведущим в лиман. Якорь бросили на лиманском рейде. В каюте собрались офицеры.
