Через три дня Невельской явился снова.
— Прошу вас подробно ознакомиться с ответом, — сказал Васильев, подавая целую кипу бумаг.
Невельской увидел свой доклад со множеством пометок, вопросов и знаков восклицания, сделанных на полях. К докладу были приложены другие бумаги — ответные жалобы интендантов на Невельского, обвинявших его в грубости, и длиннейшие объяснения на каждый пункт его требований. Подшита была целая груда отписок, составленных интендантами.
В присутствии генерал-интенданта Невельской стал разбирать их. Он понял, что Васильев не нашел ничего лучшего, как послать его доклад в Новую Голландию, тем самым чиновникам, на которых он жаловался.
— К глубокому сожалению, ваши требования исполнить невозможно, — ласково улыбаясь и показывая из-под моржовых усов зубы, сказал адмирал и развел руками.
— Ваше превосходительство! — воскликнул Невельской. — Все эти возражения — простое крючкотворство! Нельзя же транспорту везти в Камчатку гнилье.
Васильев как бы с испугом взглянул на Невельского, седые щетинистые брови адмирала встали дыбом, а концы усов поползли вниз. Но тотчас же лицо его приняло выражение суровой неприступности.
— Сочувствую, но сделать ничего не могу, — холодно заявил он.
Возвращаясь из Адмиралтейства, Невельской размышлял о том, что никакие призывы к справедливости и разумные доказательства не могут тут подействовать и что разбирать эту стачку можно, лишь обрушив на интендантов силу высшей власти.
Навстречу мчались санки. Ехала пожилая женщина. Рядом с ней и напротив сидели две юные девушки.
Одна из них взглянула на Невельского и тотчас же отвела взор. Он увидел ее большие глаза, разрумянившиеся щеки. Соболиные брови ее дрогнули, и она промчалась, закрывая лицо муфтой.
«Какая славная девушка! — подумал Невельской. — Как знать, вдруг встречусь с ней когда-нибудь?» — мелькнуло в голове, и он посмотрел туда, где в снежном вихре исчезли санки.
Тут он вспомнил про постройку судна, подбор офицеров и команды, про оснащение корабля, про составление докладов, жалоб и записок, про Баласогло, с которым он уговорился ехать к Литке, чтобы хлопотать об отправлении экспедиции от Географического общества.
В инее огромные колонны Исаакиевского собора. Побелели и разлохматились стриженые деревья.
К подъезду гостиницы «Бокен» в этот ранний час подкатил возок, весь в курже, как и побелевшая от мороза четверка лошадей.
Зимой пароходы приходили не в Петербург, а в незамерзающие порты Остзейского края. Оттуда прикатывали в таких застывших, запыленных снегом экипажах путешественники из далеких стран.
С облучка соскочил слуга, другой выскочил из двери возка. Отвязывали чемоданы.
В подъезд гостиницы прошли высокий мужчина в меховой шапке с ушами и в шубе мехом наружу и белокурая высокая дама в мехах и меховых сапогах.
Швейцары почтительно поклонились:
— Пожалуйте, мосье... Будьте столь любезны...
Швейцары открывали двери, помогали слугам, вносившим вещи. По кожаным сундукам с обручами и по чемоданам видно, что прибыли важные персоны.
Приезжий скинул шубу и шапку. У него короткие усы и плоские бакенбарды, узкое сухое лицо, уже немолодое и несколько жестковатое, в начинающихся морщинах, со следами былой красоты. Плечи как у борца, волосы на руках.
В книге появились записи: «Эдвард Генри Остен[79]. Ингрида Марта Остен. Лондон. С ними слуги...»
...Поздним снежным вечером из ворот английского посольства выезжала зеркальная карета на полозьях.
— Сам, куда-то. Опять, видно, к государю! — рассудительно заметил старый дворник в фартуке, обращаясь к своему сыну, нагружавшему снег на телегу деревянной лопатой. — Одно слово — посол! Имеет большую важность! Государь присылает кульера — извольте побеспокоиться!
...В новом здании министерства иностранных дел, на Мойке, в квартире канцлера графа Нессельроде, в этот вечер сидели двое стариков.
На столе орхидеи из собственной оранжереи графа в вазе из малахита. При свете свечей видна печь, изразцы с рельефными голубыми вакханками.
В руках у канцлера колода карт. Дипломаты отдыхают сегодня.
— Ничто не ново под луной! — говорит граф Нессельроде. Это его любимое изречение.
Лорд Блумфильд улыбается, принимает карты. Этот тяжелый немногословный человек может показаться тугим на соображение. Живой и разговорчивый Карл Вильгельмович и мрачный англичанин дружили давно и понимали отлично друг друга.
На стене — поясной портрет Павла I и рядом — маленький портрет Людовика XVI.
— Конечно, экспедиции лучше идти с возвышенной целью! — говорит Нессельроде.
Англичанин, каждый раз получая карту, проворно кивает головой. Это можно, безобидная карточная игра, отрада спокойных и уравновешенных дипломатов, отлично представляющих, что нужно и что можно для здоровья в этом климате и в этот час.
— Но какая же цель такого путешествия? — спрашивает Нессельроде.
— Геологические и научные исследования, — отвечает посол.
