— О-о! Тут хорошее вино! Откуда же у вас такое?
Офицер оживился, стал пить и есть с аппетитом. Он хвалил вкус хозяина и вдруг быстро захмелел. Он сам этого не ожидал. Казаки и казачки тесно обступили его. Всем хотелось узнать, что будет Алексею, но никто не решался заговорить об этом.
Бурят Циренджинов подсел к офицеру.
— Как тебя зовут, барин? — спросил он, заглядывая в глаза.
— Михаил Семенович! Михаил Семенович Корсаков!
— Ваше благородие Михаил Семенович, бурят-то нынче худо живет, — таинственно сообщил он.
— Что так?
— Русский купец обижает. Кандинский, который в Кяхте живет... — Циренджинов огляделся и потихоньку добавил: — Че, барин, может, Алешку отпускаешь?
Офицер, стараясь прийти в себя, молча жевал баранину. В голове у него все шло кругом.
— Бурят баран пригонит, денег кошелек... У нас бедный бурят, а есть богатый. Когда беда, так мы идем богатому кланяемся, возьмем у него барана, серебра, потом лису поймаем — отдадим. Тебе ямбо[89] достанем. Чаю цибик привезем, верблюда... Богатый бурят в Монголию торговать ходит... Алешку отпускай, мы с ним в дацан[90] пойдем богу молиться. Скоро у нас там праздник. Гуляем на бурятской стороне. Алешка, когда не плачет, веселый... Отпускай.
— Нет, об этом не может быть никаких разговоров, — ответил Корсаков грубо через некоторое время.
Девки и молодухи, одна другой статнее, смуглей и осанистей, наперебой угощали его. Ему понравилась старшая дочь хозяина, Ольга, белокурая, с узким лицом и карими глазами чуть навыкате. «Одень ее по-городскому — чудо что за девушка будет».
— Ты, барин, не думай, что я бурят, так...
— Я знаю бурят! — перебил офицер. — У вас есть способность к образованию.
— Как же! Грамотность-то!
— А если ты грамотный, так знаешь, как это называется, что ты мне предлагаешь?
— Подарка?
— Смотри у меня за такие подарки!
— Михаил Семенович, а Михаил Семенович! — приставал с другой стороны Скобельцын. — А вот Маркешку не надо ли?
— Я ведь самый амурец, — выступил маленький казак, — могу все рассказать.
Но офицер так опьянел, что не отвечал.
— Начальство лыка не вяжет. Может, положить его на перины, — шепотом стал советоваться атаман с хозяйкой. — Утром и ехать, а то коней нет свежих.
— Нет, нет, нельзя! — встрепенулся офицер. — Ехать сейчас же! Коней только что сменили!
Офицера вынесли на руках и закутали в меха. В кошевку сел Бердышов и обнял его.
— А то вывалится! С ними как с малыми детьми! Он же меня арестовал, а мне с ним нянчиться.
Казаки простились, перецеловались. Буряты кинулись к лошадям и расселись верхами. Циренджинов, оттолкнув ямщика, сам сел на его место.
— Штабс-капитана я сам повезу!
— С богом, ребята! — молвил старый атаман.
Зазвенели бубенцы, кошевки тронулись. Конные поскакали провожать. Облако снега окутало отъезжавших.
— Алешеньку увезли-и! — вытянув шею, завопила Бердышиха.
— Ай-ай! Гляди, как баба убивается! — толковали бабы-казачки.
— Че под арест?
— Ох, не знаем еще! Налетел, как ястреб, и схватил!
— Однако по головке не погладят!
— Худа не будет, — уверенно сказал Скобельцын.
— Ух, и бравенький! — вспоминали девки офицера, возвратившись в избу и рассаживаясь на лавках.
Аргунские девки, сами крепкие, широкоплечие, скуластые, были в восторге от тонкого и стройного офицера.
— Мальчонка еще, а уже такой важный офицер! И в большом чине. Старше нашего атамана.
— Вот бесстыжие! Отца увезли — им хоть бы что!
— Им бы волю дать, они бы поймали этого кульера и всем бы селом насмерть зализали, — заметил атаман.
— А че раньше времени реветь! — возражала матери Ольга. — Тятю, может, за наградой повезли.
— Да за что? Какие у него геройства? Что через границу проник? Два года, на срам людям, в тайге таскался, нас забыл? Шкуру с него сдерут в Иркутске за это... Они один другого хлеще с Маркешкой. Шляются на Амур, может, это контрабандой назовут.
— Че же ты, маменька! — вспыхнула дочь. Ольга расплакалась. — Какой же контрабандой, когда они туда на зверей охотиться ходят. На бабкину заимку...
— А меня че-то не призвали! — сокрушался Маркешка Хабаров. — Что такое? Уж на кого подумать, не знаю. Алешка же с Карпом ничего не знают, рассказать не могут. Никто не был там, где я.
Над широкими полосами тайги золотятся купола Посольского монастыря. Леса расступились, открылся заснеженный торосистый Байкал, ушедший в глубокую темь. Слева, за морем, хребты громоздятся в облака. Голубые пики поднялись зубчатой стеной в розовой утренней мгле и стоят, словно выколотые изо льда.
— Море трескается, ехать ли, барин? — робели ямщики на Посольском станке[91].
— Ехать, живо! — отвечал Корсаков.
Забайкальские мохнатые кони, легко прыгая через глубокие трещины, помчались ледяной степью. Сани грохотали, пролетая над пропастями и ударяясь о кромку льда.
— А почему монастырь зовется Посольским? — спросил Алексей у ямщика-бурята.
— Не знаем...
— Как не знаем? А зачем ваши буряты здесь русских послов убили?
— А че же? — оборачиваясь, весело ухмыльнулся бурят.
