— Вот светло! — невольно вырвалось у Карпа. — Всю ночь обутки шить можно!
— Все, что мы тут говорили, никому не открывать, — строго предупредил губернатор, отпуская казаков, — всю беседу держать в тайне.
Проводив Бердышовых, губернатор некоторое время молча поглядывал на щеголеватого Корсакова, настороженно сидевшего напротив него в кресле.
Очевидно было, что Приамурье не населено китайцами. Но, кроме того, Муравьев почувствовал другое — что в здешнем народе никогда не переставали амурскую землю считать русской и что у забайкальцев сильно стремление на Амур.
— Рассуждают про Албазин, о том, что там были пашни их дедов! — воскликнул губернатор. — Про Албазин, о существовании которого мы почти забыли! Вдруг словно из глубины веков явилась ко мне живая история! Казаки знают места пашен их предков, ходят на Амур! Для них это своя земля!
Корсаков молчал, внимательно слушая губернатора и стараясь запомнить все, что он говорит.
Муравьев был пылкий и подвижной человек.
— Что сейчас Петропавловск? — вскакивая, воскликнул губернатор. — Жалкая деревушка! А будь у нас Амур, мы могли бы построить там первоклассный порт. Кто владеет Камчаткой — владеет морями!
Исполняя повеление Николая, Муравьев по приезде в Иркутск изучал сведения о Камчатке.
Продовольствие, товары шли туда из Кронштадта на транспортах, которые посылались раз в несколько лет. Путь другой был сухопутным. Мука отправлялась гужом до верховьев Лены. Потом грузы плыли на баржах, выгружались в Якутске. Оттуда на лошадях, вьюком, везли их по огромному и труднейшему пути через леса, хребты, болота, с перегрузкой в Охотске на суда и через Охотское море отправляли на Камчатку. Была еще одна дорога на другой порт — Аян, лежащий южнее Охотска. Дорогу эту по реке Мае несколько лет назад начали заселять крестьянами из России. Теперь эти переселенцы жили деревеньками в несколько домов или в землянках. Эти новые деревеньки отстояли друг от друга на пятьдесят — шестьдесят верст. Население в них, как узнал Муравьев, вымирало.
— Конечно, куда проще сплавлять все необходимое для Камчатки по Амуру! Как бы сама природа положила тут великой реке течь на восток.
Муравьев покачал головой и умолк. Он вспомнил, как царь сказал, что Амур — река бесполезная, что в устье ее могут входить только лодки.
— В Петербурге твердят, что Амур теряется в песках! Средств на исследование не хотят отпустить: будто бы опасаются осложнений с Китаем, боятся, что Китай закроет чайную торговлю в Кяхте и лишит наших богачей доходов... А тем временем объяви нам войну англичане хотя бы на несколько дней и займи они Камчатку — мы ничего не поделаем... Лишимся ее навсегда, — сказал Муравьев, садясь за стол, — а они приобретут важнейшую станцию на океане... Да и не только Камчатку, а и Амур могут захватить...
Утром, поднявшись, по привычке, с восходом, Муравьев сидел в халате за столом и работал.
Над окном ворковали голуби. С крыш капало. Утро занималось ясное.
Генерал разбирал документы о работе горных заводов. «Отберу крестьян у горных, и новые казаки будут. Солдаты нужны».
Часы пробили полдень, когда губернатор, переодевшись и позавтракав, вошел в служебный кабинет. На столе лежали пакеты, письма и газеты — русские, французские и английские. Сегодня был почтовый день. Корсаков только что закончил распечатывать почту. Один из пакетов от Невельского. Муравьев немедленно вскрыл его.
— Меншиков ничего не сделал! — воскликнул он, прочитав письмо.
Муравьев решил, что тут надо быть осторожным. Присланный Невельским проект инструкции на опись Сахалина, а также устья и лимана реки составлен был обстоятельно. К скорейшему выходу судна приняты все меры. По письму очевидно, что Невельской взялся за дело весьма серьезно.
«Исследования его нужны мне до зарезу. И гавань на побережье близ амурского устья, которую он хочет открыть, также нужна, и река... Хотя бы плаванье по реке установить. Но как просить царя утвердить инструкцию?»
Губернатор поднялся и оттолкнул кресло так, что оно покатилось по паркету на медных колесиках. Он на всю жизнь запомнил провал своего проекта об освобождении крестьян.
Муравьев остановился у окна, в котором виден был голостволый сад. На дорожках чернела протаявшая земля. Садовник подстригал старый тополь.
«Невельской — так тот, кажется, готов идти на открытие без всяких позволений», — подумал он, вспомнив письмо решительного моряка.
Губернатор взял со стола звонок и позвонил. Вошел адъютант. Посетители давно уже ждали. Велено было начинать прием.
В пору расцвета империи они старались быть сдержанными в выражении почтительности. Грубость и высокомерие также облекались в форму некоторой вежливости, но проявление их считалось обязательным.
Хилль с гордостью занес в свой дневник, чтобы потом включить в будущую книгу, запись о том, как удачно срезал он сибирского губернатора при первой встрече, в присутствии его подчиненных.
