— В портах Англии есть люди, говорят по-русски и всегда сманивают матросов. Хвалятся, что у них заработки хорошие. И каждый может сказать у них все, что хочет...
— Это обман! — сказал Козлов. — Попробуй пикни у них на клипере[141]. Душу выбьют. Да у них так же все, бедных больше, чем у нас.
— Тебя сманивали? — спросил Яковлев у Козлова.
— Нет. А тебя?
— А меня пробовали сколько раз, — неуверенно сказал Яковлев.
— Они как цыгане лошадь... — сказал Конев. — Так и они видят человека сразу. Он сразу прикинет... Даст тебе цену... В Портсмуте зайди во второй переулок, там вином торгуют. И тут же они сразу подходят.
— А потом его куда? — спрашивает Алеха.
— Сказал же тебе боцман куда! — отвечал Козлов. — Дурак!
— Капитан сулит, если послужим, хорошо сделаем описи, каждый может на новых местах поселиться, будет дано позволение выписать семью, — говорил Веревкин.
— Я смотрел на карте, где там Амур, — сказал Шестаков.
— Ну и?..
— Примерно, как Николаев...
— Задумано дело, и желают его совершить, — сказал Конев.
Все уже знали, что судно везет груз, идет в Камчатку, но не это главное. Потом пойдет на описи. И это пока секрет. Как всякая неизвестность, предстоящее исследование неописанных рек и побережий казалось привлекательным для всех этих сильных и молодых людей. Возможны схватки, стрельба, — значит, и награды.
Харчи пока хороши. Ничего не скажешь, дают свежее и чарку. Капитан не зверь, офицеров очень много взято зачем-то... Еще неизвестно, какие они окажутся. К чему так много офицеров? Капитан, старший лейтенант, еще лейтенант и еще двое мичманов. Старший и младший штурманы, оба — русские, и юнкер — переводчик. Знает все языки.
— Не все ли равно, где плавать, — со вздохом говорит Конев. — Море есть море, везде одинаковое. Великий князь, ученые адмиралы — все приезжали провожать...
— Где будет опись? — спрашивает Лауристан.
— Еще годы пройдут... — отвечает Козлов. — Это, может, пустые разговоры.
Всем хочется видеть неоткрытую таинственную землю.
— Капитан вспыльчивый, но хороший, — говорит Козлов.
— Василий Алексеич, а вы бывали в Англии? — спросил Алеха.
— Как же!
— Куда же они людей, которых сманивают?
— Ты смотри не думай об этом, — строго сказал Яковлев. — Мы говорим всякое, это только слова. А если поддаться, то это будет государственная измена. За это казнь, шпицрутены. Куда бы ни бежал, наши потребуют, их полиция разыщет и выдаст. Ты должен это помнить, ты молодой... Имей преданность государю, отчизне. Бог с тобой, иди спи. Мы шутили...
Алеха хорошо переносит качку, как бывалый матрос. Тревожит его не качка, а этот огромный мир, о существовании которого он даже не знал до сих пор. Он входит в этот мир па корабле, слышит всякие разговоры, и все время новые. Воображение его так ясно представляет все, о чем говорят старшие матросы.
Его вахте надо подыматься. А он так и не спал, заслушался. А если задремлешь наверху, опять хлестнет боцман. Капитан драться не велит, так он, собака, цепочкой от дудки, так больно...
— Мы уже в Английском канале[142], — сказал ночью Петр Васильевич.
Всюду виднелись судовые огоньки, но ни береговых, ни маячных еще не видно. С рассветом на поверхности моря стало видно множество парусов, словно новая армада двигалась со всего света к берегам Британии или целые флоты делали тут маневры. Вдалеке эта масса парусов густела, местами сливаясь, словно на море раскинулся сплошной полотняный город.
Но никаких маневров не было. Происходило обычное в этих водах движение. Рыбаки ловили рыбу, большие и малые купцы шли в канал и из канала в порты. Пароход разрисовал на небе черные каракули, которые грязной аркой протянулись над всем этим множеством парусов. В трубу можно было видеть лоцманские ботики.
— Не взять ли нам лоцмана, Геннадий Иванович? — спросил старший лейтенант.
— У Галоперского маяка возьмем! — ответил капитан.
Петр Васильевич подумал, что глупо не брать лоцмана, когда оказались совсем не там, где предполагали. Хронометры как следует не проверены.
Была у Геннадия Ивановича вот такая манера: стоит-стоит и вдруг отрежет что-нибудь не подумавши.
«Есть все же что-то тяжелое в его характере и какая-то временами порывистость, резкость. Матросы в Саутгемптоне собираются сходить на станцию и посмотреть паровоз. А их, может быть, и на берег не пустим!»
— Ну как? — снова появился на юте капитан.
— Ветер начал стихать, Геннадий Иванович...
— Галопера не увидим сегодня, — с досадой пробормотал капитан, — кажется, напрасно не взяли лоцмана, — вдруг добавил он и вздохнул.
Как показалось Казакевичу, все это с упреком.
— Верно, маяка не увидим...
Вся масса судов приостанавливалась. Вдали идет, не убирая парусов, только один пароходофрегат, оставляя за собой один за другим заштилевшие корабли.
— Каков! — восхищенно воскликнул капитан. Он посмотрел на ростры[143], на свой десятивесельный баркас, представляя себе, как он пойдет с паровой машиной, с архимедовым винтом. Так же вот, при всеобщем стоянии, повсюду, без всяких галсов[144] и без мук для людей.
