По пустынной желтой дороге скачет тройка. Генерал-губернатор Восточной Сибири, в военной фуражке и в шинели с пелериной, едет из Кяхты на Аргунь, на казачьи учения, делать смотр вновь сформированным войскам.
Ряды камней тянутся вдоль дороги, серые, шершавые, груботесаные, избитые ливнями.
— Надгробные плиты… Какое их множество…
Даже невозмутимый спутник губернатора — лакей, он же повар и камердинер Мартын, побывавший с барином и в Европе, и в глухих таежных трущобах, — и тот стал с удивлением поглядывать на эти камни.
— Родина древних монголов…
Муравьев вспомнил предположения ученых, что где-то тут, близ монгольской границы, — могила Чингисхана.
«Я среди гробниц, на кладбище древней культуры… Россия — слон, могучий слон! — думал он. — Когда-то в этих степях жил могучий народ, явившийся в Европу, поработивший нас, русских… И вот прошли столетия. Тут ряды могильных плит… И среди них мирный монгол в шляпе пасет свой скот. Мы у гробницы Чингисхана и охраняем покой его потомков».
Муравьев заерзал в экипаже. Степь, приволье, свежий весенний ветер — все возбуждало думу за думой.
Еще в Кяхте, беседуя со сведущими людьми, Муравьев узнал, что монголы тяготятся владычеством маньчжуров, хотят быть независимыми и тяготеют к русским, завидуя бурятским родам. «Они ищут нашей дружбы и видят, что свет к ним идет от нас. И мы давно забыли прежнюю вражду!»
— Ваше превосходительство! — обернулся старик казак, сидевший на облучке. — Видать границу!
Тарантас, дребезжа по каменистой дороге, поднялся на вершину плоскогорья. За ней виднелись изгибы дальней реки. Вокруг всюду холмы… Где-то далеко-далеко у воды проглядывали крыши.
А за рекой Китай — та же желтая холмистая степь.
вспомнил Муравьев, —
«Тарантас, — думал он, — такой же, как в Тульской и Рязанской губерниях, докатился до Китая, а там, глядишь, докатится и до Тихого океана… Как это у Гоголя про колесо? …И чтобы проехать вдоль берега моря, к переправе через залив, чиновнику или врачу будут подавать тарантас… И поедет он, за неимением дорог, десятки верст по пескам, нанесенным океаном, у самой волны, подбегающей к колесам тарантаса».
— А вон, ваше превосходительство, служивые на учении, — молвил возница.
В степи виднелись маленькие четырехугольники пехоты и конницы.
«Горсть, горсть людей среди великой пустыни! Ну что ж, и Москва не сразу строилась. Какого труда стоило собрать и эту жалкую горсть! В ней основание, начало нашего могущества в этом крае».
Губернатор пристально приглядывался к рассеянным по степи отрядам забайкальцев.
Оставив далеко позади свою свиту, чтобы перед ней не опозорились не обученные строю и поворотам забайкальцы. Муравьев ехал на Аргунь вдвоем с камердинером.
Когда тарантас спустился с холмов, казаки стояли широким рядом, держа коней в поводу.
Раздалась команда. Какой-то высокий казак птицей взлетел в седло. Он пустил коня с места в мах, так что конь вскидывал комья грязи. Поравнявшись с офицером, гарцующим на жеребце, казак выпрямился. Он сидел в седле легко, слитно с конем. Весенний ветер трепал его желтый, как степная трава, чуб.
Казак выхватил саблю. Пригнувшись к луке, он на бешеном скаку ссек лозу и унесся в желтую степь.
— Лихо, Алешка! — кричали товарищи, когда он проскакал обратно мимо их строя.
— Это тебе не с ороченами в тайге.
— Мы думали, ты на собаке на учение приедешь!
— Хитрый! Притворился, что верхом ездить разучился. А взлетел, как сокол!
Подъезжал тарантас. «Кто-то к нам», — подумал Алексей. Увидев знакомое лицо, рыжие усы, казак вытянулся и, как учили его, гаркнул во всю глотку:
— З-здр-р-р-рав желаю!
— Вот теперь молодец! — улыбаясь, сказал губернатор. — Стал похож на человека!
После учений Муравьев верхом объехал ряды. Он видел, что хотя большая часть забайкальцев еще совсем не знает ни строя, ни приемов боя, но все они стараются, перенимают все, что показывают им присланные донцы-урядники и свои забайкальские офицеры.
Над степью сверкают ряды пик. Отряды казаков уходят в станицу.
затянули в последнем взводе вперебой раздававшимся впереди казенным выученным песням.
Губернатор остановился у атамана. Под вечер, сидя в обширной горнице под образами, он беседовал с казаками и казачками… И тут образа, русская печь, лавки по стенам, орава ребятишек.
— Вон их юрты, — показывая в окно, за Аргунь, где на степи виднелись редкие бездворые бревенчатые строения, рассказывал атаман. — Живет там зайсан[105] со стражей. Шибко по границе не ходит. Редко когда делает обход.
