Муравьев выказывал гостеприимство, много шутил. «Не мог Нессельроде не знать, — думал губернатор, — что делал, позволяя ему это путешествие. Канцлер позволил, а я нет… Посмотрим… Но уж тут, Николенька, держи ухо востро!»
Губернатор обнаружил знание европейских дел, свободно судил о парламентских отношениях, об английских министрах, знал колониальные проблемы Англии, толковал про английские дела в Индии, которые, казалось, особенно занимали его. Остен привыкал, беседовал с ним, как с англичанином, и становился откровенным. Муравьев спрашивал советов у своего нового друга по части управления Сибирью, а в глубине души убеждался все более, что, конечно, не любопытство, не геология и не поиски Франклина привели англичанина на Амур.
Остен привык к губернатору и осмелел. Он знал, что русские дворяне всегда удивляются энергии англичан, любуются их деятельностью. Он охотно давал советы, даже стал посмеиваться над русскими чиновниками, над их неосведомленностью, и однажды, будучи навеселе, похвастался, что собрал такие сведения о Забайкалье, каких нигде нет и какими никогда не располагали русские власти. Муравьев согласился с ним, поругал нерасторопное, нелюбопытное русское начальство, восхищался Хиллем.
Сведения, собранные Остеном, были о кяхтинской торговле, о забайкальском населении, о пограничных казачьих станицах, об Амуре.
Муравьев привез Остена в Иркутск и представил жене.
Екатерина Николаевна приняла Остена и его супругу в гостиной с гобеленами и французской мебелью.
— Я попал в Париж! — почтительно заметил англичанин.
Сибирь и Иркутск открывались Остену в новом, привлекательном виде. Он отдыхал и наслаждался. Теперь не было надобности спешить, скрываться. Губернатор сам вводил Остена в общество, показывал все, советовался. Казалось, что это совсем другая Сибирь, что не здесь тюрьмы, остроги, колонны голодных солдат и кандальников, вши, болезни.
Ингрида Остен и Екатерина Николаевна оживленно разговорились о путешествиях. О дорожных костюмах, непромокаемой одежде, палатках, посуде, пресервированных продуктах, обо всем, что должна знать современная женщина-путешественница. Ингрида Остен говорила по-французски. Белокурая, высокая, с немного вытянутым узким лицом, всегда с улыбкой, обнаруживавшей крупные зубы. Екатерина Николаевна тоже высока, с царственным профилем, с черными локонами густых волос и с той гордой простотой взора синих чистых глаз, который обязывает к уважению и откровенности.
«Она — смелая женщина. Гимнаст и настоящий товарищ и помощник мужа!» — думала об Ингриде Екатерина Николаевна. Зубы не очень нравились, было из-за них что-то грубовато-тяжелое в этом милом лице. Что-то от древних викингов, что-то животное, сильное, грубое.
Екатерина Николаевна сама потомок норманнов. Жаль Ингриду Остен, что ей не удалось исполнить то, что так ее влекло. Жаль как женщину, которая не исполнила своего назначения в новом обществе… Она заинтересовала Екатерину Николаевну. То, что говорил ей муж и что давно увлекало Муравьеву, получало новый свет. Николай в этом свете выглядел так, как он в будущем должен выглядеть в глазах мира. Пока это понимали немногие, лишь те, кто знал его лично.
Но если бы губернатором была Екатерина Николаевна, то при всей своей симпатии к госпоже Остен и при огорчении за неудавшийся опыт смелой путешественницы, она действовала бы, несмотря на свою мягкость, может быть, еще жестче, чем ее муж. Ингрида Остен тогда, может быть, не встретила бы даже тех ласк, которыми Екатерина Николаевна должна была смягчить, естественно и непреднамеренно, строгость мужа.
Муж говорит, что по своим богатствам восток Сибири, как видимо, и Приамурье, не имеют ничего равного себе во всем мире. И что настанет время, когда эти земли составят отдельную империю, населенную славянами, которые не закроют сюда вход, но которые никогда не подчинятся правительству Петербурга и таким личностям, как Нессельроде.
Непромокаемая одежда, плащи, палатки, особые саквояжи, чемоданы, складные постели и дорожные обеденные приборы — это прекрасная тема для разговора современных женщин.
Екатерина Николаевна, простившись с гостьей, взяла из рук служанки крошечную лейку и стала поливать цветы в ящиках и горшочках.
То, что не смогла госпожа Остен, с другой — верной и благородной — целью, ради мужа, новой родины и всей цивилизации должна осуществить она… Ей предстояло путешествие с мужем на Камчатку. Это решено еще в Петербурге.
Государь сказал Муравьеву о том, какие преобразования надо сделать на Камчатке. И добавил с сожалением; «Ты туда не доберешься!» Муравьев ответил быстро: «Ваше величество! Я постараюсь и туда добраться!»
