Но ближе к вечеру (а ребята за это время исследовали эту самую ВПП, бочки с топливом, следы от колёс самолётов) откуда ни возьмись прикатил на новых покрышках ГАЗ-69 со старшим геологом экспедиции Олегом Павловичем, старшим геологом партии Игорем Молнаром и двумя женщинами в зелёной полевой форме. Ребята были рядом, но почти бегом припустили к диспетчерской. Все дневные переживания тотчас же забылись, и вообще всё вокруг изменилось, даже конус изменил своё висячее положение на почти горизонтальное при совсем небольшом ветре. И женщины, и геологи вышли, взяли свои вещи из машины. Матвей и Толик предложили женщинам помощь. Игорь Александрович (с ним ребята познакомились в Москве) пожал им руки, поздоровался. Из метео была слышна морзянка, а из диспетчерской новое слово «борт»! И в комнате их стало четверо, подселились Игорь и Олег Павлович. А утром началась самая настоящая почти геологическая работа. После подъёма и завтрака с какао и ватрушками начпартии, который, оказывается, прибыл раньше всех в Магдагачи, приехал из города и объявил, что сейчас вся партия выходит на задание. И Толик и Матвей как-то так подтянулись, собрались: всё же задание. Но задание оказалось совсем удивительным и не геологическим. Надо было у одного местного жителя вскопать огород под посадку картошки. Не очень-то согласный с таким первым заданием Матвей спросил у начальника партии Константина Ивановича:
– А почему огород надо копать только этому хозяину, а не всем?
Начальник хмыкнул, озорно улыбнулся:
– А потому, что он нам за это даёт четыре мешка картошки. Ты, Матвей, – как вас по отчеству? – к картошке как, положительно?
Пришлось доставать из рюкзаков сапоги, наматывать портянки и… копать удивительно чёрную землю. Через час работы, когда треть огорода была уже вскопана, Толик заметил:
– А что, втягиваться как-то надо!
На что Игорь Молнар, дымивший в это время папироской, доразвил мысль:
– Ещё как надо… За зиму обленились.
Хозяин, радостный, что так легко решился в эту весну огород, выдал геологам из погреба причитающиеся им мешки с картошкой, одноосную тележку – мешки отвезти, забрал лопаты, сказал, куда тележку поставить, и пожелал хорошего лета.
А ты улетающий вдаль самолёт в сердце своём сбереги.
Утром в гостинице только и слышно было – борт, борт. Вот борт вылетает. Вот где-то летит. Вот борт скоро будет. Даже дежурный из диспетчерской (в полуавиационной форме одежды, курточка и фуражка были голубыми авиационными) связывался с помощью чёрного микрофона, переключая на радиостанции тумблер:
– Алё, борт. Как меня слышно. Как слышно?
Возвращал тумблер обратно, в комнатку врывался эфирный шорох, потрескивания. Дежурный, мягко поворачивая ручку настройки, отсекая чью-то торопливую морзянку, искал борт.
Снова переключал тумблер, снова:
– Как слышно, как слышно?
Наконец (а ребята стояли в комнате, и дежурный их не прогонял) услышали:
– Магдагачи, я борт 81269, вас слышу, вас слышу. Как погода, ветер? Приём.
Повеселевший дежурный щёлкнул тумблером.
– Борт, я Магдагачи. Погода безоблачная, ветер, – дежурный покосился на конус, – минимальный, посадку разрешаю.
Снова перевёл тумблер на приём, и все услышали спокойный голос пилота:
– Магдагачи, вас понял. Будем минут через пятнадцать.
– Ждём. Я на приёме.
– Понял вас.
Ребята, сдерживая радость, побежали в комнату за рюкзаками. «Летим, летим…» Но до «летим» прошло два часа, и, хотя все спешили, носили, укладывали, но дань пословице «Там где начинается аэрофлот, кончается порядок», которую они услышали через полтора часа суеты вокруг да около самолёта, была ребятами принята и понята как аксиома. Пока ждали самолёт, ребята запихивали в рюкзаки всё, что самой собою оказалось вне и обратно не хотело лезть. А пока ребята собираются, расскажу о друзьях. Анатолий – сын крупных дипломатических работников, настолько крупных, что он даже родился за границей, что и было записано в паспорте. Черноволос в маму, с открытым лбом и густыми бровями, рельефными губами под аккуратным, без изъяна, носом, был красив, строен и вдумчив. Любил читать и совершенно не умел петь. Пел, конечно, но так, что уши заворачивались. Матвей до той минуты, как Толик запел, даже не догадывался, что неумение петь бывает столь сильно выражено! А запел Анатоль такое:
