Но непомерно тяжёлый труд сказывался. Каждый день, как только в обеденный перерыв работяги, сидя вокруг печки в доме, доедали и допивали последний глоток компота, тут же отваливались на спальники и отрубались. Именно не засыпали богатырским сном, а отрубались. Иногда даже с кружкой в руках. Опытные старшие товарищи, когда обеденный перерыв заканчивался, пробовали тормошить кадры, кричали «подъём!», стучали «разводящим»[1] по стенке кастрюли – ничего не действовало. Никто не в силах был проснуться! И кому-то пришла совершенно простая идея – грузить ребят, как мешки с воблой, на «ГАЗ-69» – «хозяйку», у которой был снят тент. Он бегал по посёлку, возил начальников, лопаты с топорами – одно слово «хозяйка». И кому-то пришло на ум, раз не просыпаются, валить их кулями – пока едут, проснутся! Машина останавливалась около дверей дома. Водитель с кем-то из взрослых геологов заходили в дом, с ближайшей раскладушки забирали тело, несли в «козлик» и… шли за следующим. И действительно, пока пылили в кузовке «козлика», покачиваясь на неровностях, успевали проснуться и прийти в себя и быть готовыми до ужина рубить, пилить, таскать и складывать! Готовые стеллажи нарубленных дров постепенно меняли красоту складского двора, придавая ему домашнее содержание. Как-то, ещё в первые дни жизни в Нелькане, вся рабочая бригада утром шла на базу и им встретились местные мальчишки лет девяти-десяти. Все темноволосые, смуглые, с небольшими носиками и спрятанными между лбом и скулами глазами-щелочками. Ребята вывернулись из проулка с портфелями и всей стайкой улыбнулись и поздоровались с бригадой. С задержкой, но им ответили таким же, но вразнобой приветствием, и, пройдя немного по улице, Анатолий спросил у Володи Толстокулакова, на лице которого присутствовало влияние якутской крови, местного таёжного рабочего:
– А чего это они так с нами поздоровались? – Володя не сразу понял, что удивило Толика, а когда понял, улыбнулся в свои жидковатые усы:
– Это у вас в Москве язык устанет здороваться, а тут людей раз-два и обчёлся. У нас тут все так здороваются. А дети тем более. Мы для них старшие!
Этот первый такой случай Матвей запомнил надолго и, когда утром уже в Москве шёл по улице, первым встреченным обязательно говорил «здравствуйте», чем поначалу удивлял. Но люди начинали улыбаться и отвечали. А со временем и привыкли, и даже первыми приветствовали, потому как утром чаще всего одни и те же люди встречались по дороге на работу.
На пятый день колки и пиления брёвен река полностью очистилась ото льда. Все эти дни он так же стремительно, как и вода, летел, шумел, потрескивая, постепенно редея. Нёс на себе стволы вырванных им дерев с торчащими в разные стороны ветками, корнями. Шёл он красиво, совершенно не оглядываясь, выполнял какую-то только ему известную миссию весны. Иногда от реки доносились такие всплески, что можно было представить, что внизу резвились киты, а не льдины. Высокие отчаянные звуки долетали вверх в деревню, отвлекая от работы. Хотелось сбегать посмотреть, что там творится. Последние льдины реки летели как будто ещё стремительнее. Верховья рек (а это были северные территории) оттаяли значительно позже и не пускали весну в свой фарватер. От начальства услышали, что раз лёд сошёл, значит, скоро придёт буксир. И как недавно в Магдагачи звучало «борт, борт», так и в Нелькане только и слышно: «Буксир, баржи, надо готовиться». Так как брёвен убавилось, с пилки и колки сняли часть кадров на подготовку снаряжения полевых партий. И, занимаясь подготовкой, таская и складывая, держать уши на стрёме, поджидать этот буксир. Надо не надо, а поглядывали на реку. Прошло ещё несколько дней. Рабочих так же забрасывали после обеда в «ГАЗ-69», везли на работы. Лица потемнели от солнца. У старших рабочих немного отросли бороды, а с рук уже не смывалась смола деревьев. Водитель «козлика» дядя Жора шутил с сонными тетерями:
– Ну, как вам советская власть? Сильна? – Приходилось, просыпаясь, соглашаться.
А на пятый день кто-то первым увидел на реке буксир, закричал:
– Идёт, идёт, буксир идёт!
И это слово, столь заразительно зазвучавшее, заставило всех: и рабочих, и наших молодых геологов, и самих геологов (ну как дети!) – всё оставить и бежать на край берега, чтобы своими глазами увидеть буксир и баржи. А там, на реке, вдалеке из-за поворота, отсюда маленький, выходил долгожданный буксир, за которым такими же невеликими, но куда длиннее буксира шли на прицепе две тёмных баржи. Постояли, зачарованно всматриваясь в далёкий, такой маленький на просторах реки караван.
– Так что к вечеру дотопает!
– Как, неужели только к вечеру?
– А ты как хотел? Супротив течения, да баржи тащить. Хорошо, если посветлу.
– Однако в пятьдесят восьмом так же показался, а тут ветер, да такой, гляди, сильный, что только утром пришвартовались.
– Всё одно – идёт же!!! Пошли работать, – сказал один из рабочих.
Ещё постояли, докурили папироски, и кто-то уверенно сказал:
– Часа через два точно придёт.
Так и случилось.
