Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас спасаемых – сила Божия. 19 Ибо написано: «погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну». 20 Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? 21 Ибо, когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих. 22 Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; 23 А мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие, 24 Для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость; 25 Потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков.
Важно отметить, что Павел акцентирует внимание на слове (18) и проповеди (21 и 23). Как бы он ни осуждал и ни отвергал человеческую мудрость, он страстно верит в разумную природу явленной Богом мудрости. Истина и Божье слово – не только Сам Иисус: Павел ясно пишет о возвещении Божьей мудрости «словами… изученными от Духа Святого» (2:13). Ни проповедь, ни восприятие этой вести не могут осуществляться одними лишь человеческими возможностями, однако тем самым мы не должны снимать с себя обязанности проповедовать Евангелие как богооткровенными словами, так и «изученными от Духа».
Мудрость Божья – в слове о кресте (18)[35]. В параллельной фразе из 1:23 (мы проповедуем Христа распятого) подчеркивается содержание этой мудрости. Слово «крест» часто используется в довольно неопределенном смысле, без акцента на том факте, что на этой римской виселице был повешен конкретный Человек. Божья мудрость становится зримой в Мессии, повешенном на дереве. Для иудеев это соблазн (камень преткновения), вопиющее оскорбление их чувств (греч. skandalori), так как «проклят… всякий повешенный на дереве» (Втор. 21:23; ср.: Гал. 3:13,14). Разве может всепобеждающий Мессия, Тот, Кому надлежит прийти, закончить Свои дни на дереве? Одно это доказывает, что Он – не Мессия. В этой вести нет никакой мудрости – полный абсурд. Однако Павел утверждает: «Мы проповедуем Христа, Помазанника, Мессию, распятого». Неверующим иудеям и грекам это может показаться полным абсурдом, безумием, глупостью, и это подчеркивает, что они – среди погибающих (18).
Если иудеи хотят чудес (знамений), то греки постоянно ищут мудрости (22); однако до тех пор, пока они не перестанут полагаться на свою проницательность и разумение, они не смогут постичь Божью мудрость в Иисусе Христе. То, что Сыну Божьему суждено было родиться в образе человека, возмужать, оставаясь в безвестности, ходить по земле, творя добро и исцеляя от болезней^ затем предать Свою жизнь в руки беспринципных людей и умереть на кресте, уподобившись обычному преступнику, – все это явно противоречит человеческой мудрости и пониманию.
Пока греки будут настаивать на том, что истину надо изучать в соответствии с основными понятиями, они будут ходить по кругу, двигаться по спирали, которая, в конечном счете, ведет к гибели. Слово погибать (18) означает «окончательное уничтожение не только в смысле прекращения физического существования, но скорее в смысле вечного погружения в ад, обреченность на смерть, в описании которой используются такие слова, как „гнев и ярость, горе и мука"»[36].
Возникает ключевой вопрос: чего хотят иудей и грек — спасения или погибели? Станет ли первый по-прежнему настаивать на убедительных знамениях, вместо того чтобы просить о спасении? Будет ли второй погибать в поисках истины, вместо того чтобы признать, что ему нужен спаситель? Именно к этому чувству «вечности в душе человека» и обращает Бог слово о кресте.
Льюис писал: «Да, невелика честь быть последним прибежищем, собственно – альтернативой аду, но Бог на это идет. Ведь надо во что бы то ни стало разрушить иллюзию самодостаточности, и Бог разрушает ее грубым страхом геенны, ее вечного огня, или страхом земных страданий, не стыдясь умаления Своей славы. Я назвал это смирением, потому что не всякий захочет стать последним прибежищем. Будь Господь горд, Он не пожелал бы такой любви; но Он не горд. Он согласен получить нас даже тогда, когда мы ясно показали, что все на свете нам дороже Него, и пришли к Нему лишь „за неимением лучшего"»[37].
