Впрочем, когда через два часа ей опять понадобилось «выезжать», Осип бодро доложил, что готов.
– А машина? – спросила она, для того чтобы прояснить все до конца. Она терпеть не могла двусмысленных положений. – Машина-то сломалась.
– Починилась, – буркнул помрачневший Осип, – как сломалась, так и починилась.
И все стало ясно, и с тех пор Виктор только на такси и ездил – пока не купил себе свою, отдельную машину, к которой Осип даже не притронулся ни разу, все уклонялся под разными предлогами.
Инна правила игры приняла – хоть иногда водительская причастность к ее личной, частной и всякой такой жизни утомляла и раздражала.
За тонированным автомобильным стеклом, неслышно разговаривая и пряча в шарфы покрасневшие носы, прошли какие-то люди, совсем незнакомые. А потом знакомые, а следом опять незнакомые. Мигалка на гаишной машине крутилась как будто из последних сил, изнемогала от обилия начальства.
Инне и ее машине места в «траурном кортеже» не полагалось, не по статусу ей было, а проситься в чью-то чужую машину, «по статусу», она не стала.
Король умер, а который из королей будет здравствовать впредь, пока непонятно. Можно ведь и не угадать, ошибиться, а ей никак нельзя ошибаться.
Она хотела остаться на работе, нет, она должна остаться на работе! Она должна сделать сумасшедшую карьеру – еще более сумасшедшую, чем та, которая уже сделана, – и прямо сейчас, и чтобы ее муж узнал об этом и понял, как много он потерял, променяв ее, Инну, на «новую счастливую семейную жизнь»! И чтобы он кусал себе локти, бился головой об стену, выл на луну, и чтобы она стала гордой победительницей, а он – униженным и раздавленным ее карьерным величием, и пусть даже это абсолютно житомирский вариант «страшной мести»! Ей нужен именно такой – киношный, надуманный, со слезами, пафосом, со всеми классическими атрибутами раскаяния, – иначе она не справится.
Для всего этого она должна остаться на работе, сыграть безошибочно и точно. Это возможно – Якушев позвонил именно ей. В Москву позвонил, вызвал в Белоярск, хоть до сих пор и не принял, и она не может и не должна вести свою собственную игру, пока не узнает, какие планы у первого зама – в отношении ее.
– Сергей Петрович, мухинский водитель, сказал, что, мол, теперь Хруста возить станет. А это первый признак, что того на губернаторское кресло прочат, – негромко сообщил Осип Савельич. – Слышь, Инна Васильевна?
Водители и охрана всегда знают все. Водители и охрана в курсе назначений и отставок задолго до того, как они случаются. Водители и охрана – источник самой полной и оперативной информации; жаль, Гарик Брюстер и его коллеги ничего об этом не знают.
– Правда Хруст придет?
– Да подожди ты, Осип Савельич! Придет, не придет – сначала пусть выборы назначат, а там посмотрим.
– Оно конечно. Посмотрим. Только это верный признак, Инна Васильна. Ты… учитывай.
– Учту.
– Едем куда? В «Сосны»?
«Соснами» назывался загородный поселок, где были дачи у всей «правящей элиты», и у покойного Мухина тоже. Там должен собраться «узкий круг» – «широкий» поминал губернатора в главном городском концертном зале, который сам Мухин и отстроил и страшно им гордился.
«Про нашу залу, – гремел он в отчетном докладе, – и на Москве заговорят!»
Вот такой он был, губернатор Мухин Анатолий Васильевич.
И несколько дней назад он застрелился ночью в своем кабинете.
Почему? Почему?!
– Да, Осип Савельич, в «Сосны». А к десяти часам… обратно в город.
Водитель ничего не спросил – куда, зачем. Обратно так обратно, в город так в город, он свое место знает, дело справляет отлично, а ежели когда и вмешивается, то только вот как сейчас – водочки дать хлебнуть с мороза, колбаски припасти, упредить, рассказать, что знает и что слышал, а этот самый Хулио Иглесиас никогда ему не нравился! Разве у такой бабы, как его Инна Васильевна, может быть мужик – слизняк?! Тьфу, гадость какая, вспомнить противно, опоганился весь – от одних только мыслей!
Машина осторожно тронулась с места, протиснулась мимо гаишной мигалки и кучки замерзших милиционеров, мимо ряда черных и длинных официальных автомобилей, стоявших с работающими моторами, прокатила по расчищенной и укатанной кладбищенской аллее к воротам. Инна смотрела в окно, как в сером небе неслышно кричат галки и все кружатся и кружатся над голыми, дрожащими от енисейского ветра кронами. В голове как будто что-то звенело – то ли от водки, то ли от ветра, – и щеки сильно загорелись, и пальцы.
Мобильник зазвонил и завозился в кармане шубы, и она долго не могла его вытащить.
Гаишник у кладбищенских ворот отдал честь. Инна кивнула, словно он мог ее видеть.
– Да.
Звонил Якушев, тот самый первый зам.
– Инна Васильна, ты мне нужна. Чего на кладбище-то… не подошла?
– Вы меня не звали, Сергей Ильич, – ответила она осторожно, – возле вас… столько народу было, мне и не пробиться.
– Ну-ну. – Он тоже считал ее «королевой и царицей Савской», и она об этом Знала. – Ты где сейчас? Уехала уже?
– Уезжаю.
– Тогда в «Соснах» повидаемся, помянем Василича, а завтра, значит, зайдешь ко мне. Утром, прямо сразу.
Инна удивилась:
– Конечно, Сергей Ильич.
