В полночь гости опять вереницей потянулись к столу Толика. Всякий хотел ещё разок засвидетельствовать своё почтение уважаемому человеку. Сам уважаемый человек распорядился позаботиться о людях, несущих искусство в массы, людях, приносящих всем радость. О нас то есть.
В тесной музыкалке официанты накрыли стол. Уставшие и голодные, мы, замахнув по паре стопок «Метаксы», принялись за горячее. Но спокойно поужинать нам, конечно, не дали. Собственно, мы и не настраивались – знали публику не первый год. Эти достанут отовсюду! Постоянно кто-то заходил, что-то говорил. Мы, кусками глотая еду, кивали головами или вступали в полемику. Каждый вошедший, завидев бутылки на столе, тут же предлагал выпить за здоровье Толика Никина. Некоторым предлагающим отказать не представлялось возможным. Может, это было почти то же, что в своё время отказаться поднять бокал за здравие товарища Сталина. Правда, в нашем случае чуть попроще сложилось. У нас был хоть какой-то выбор. Одним мы твёрдо говорили «Нет!», ссылаясь на работу. С другими, кивая на ту же ссылку, нужно было хотя бы пригубить. А вот с третьими, с теми самыми «некоторыми», просто выпивали и всё. Субординация!
Часов до двух ночи работалось более или менее терпимо. А потом…
В коротком перерыве, выкуривая неизвестно какую по счёту сигарету, я вдруг понял – устал! Причём устал так здорово, что ни петь, ни играть не могу. Даже думалось об этом медленно. В голове стоял плотный туман, от которого эти неторопливые мысли звучали приглушённо, словно под сурдинку.
У Попова, судя по его виду, состояние было не лучше.
Лёха посмотрел на меня, на Олега, затушил в пепельнице «мальборину» и решительно поднялся.
– Пойду, попою малёхо, – заявил он.
Предложение, безусловно, обрадовало, но напутствие мне далось с трудом, оттого и лаконично:
– Давай…
Алексей шагнул на сцену, надел инструмент, выкрутил ручку громкости вправо. В зале зазвучали гитарные переборы, а потом Лёха запел:
В каморке из ниоткуда появился бармен Лёша, поставил перед нами бутылку «Метаксы».
– Чтобы легче работалось, – подмигнул Алексей и исчез в никуда.
Плюнув на ненужный сегодня принцип «на работе не пить», я решительно откупорил бутылку с ароматным напитком из солнечной Эллады. Олег солидарно двинул свой стакан ближе:
– Лей…
И добавил:
– Побольше!..
Почти сразу повторили. Чуть погодя – ещё.
Закурили, причём в этот раз – с удовольствием. Прислушались.
– Поёт…
– Ага, поёт.
– Молодец!
– Да-а…
Молодец в это время закончил петь и загрустил:
– Мужики!
У парня сольные номера подошли к концу.
Олег неожиданно легко подскочил со стула и сунулся в дверной проём:
– Лёха, давай ещё парочку! Классно у тебя всё получается! Давай, Лёха!..
Повернулся ко мне, потирая руки:
– Пивная, ещё парочку! – Игриво подмигнул:
– Наливай!
Хороший коньяк быстро восстановил силы, и мы понеслись дальше:
Четыре часа утра. Всё идёт своим чередом – поздравления, объявы, песни, танцы.
Пять часов. Народ не расходится. Вот ведь крепкая нация!
Скоро шесть. Ни фига!
И только когда минутная стрелка побежала на седьмой круг нового дня, компания наконец-то стала редеть. Причём быстро, отваливаясь от праздника целыми партиями, так что ближе к семи гостей в зале осталось совсем немного.
Мы бренчали уже что-то на автомате, мурлыкали себе под нос всякое, когда сам Толик подошёл к сцене и скрестил руки над животом-арбузом. Всё, значит, приехали! Второй раз повторять нам было не нужно. Бросив музицировать на полутакте, мы моментально смотали шнуры и собрали аппарат. Школа! И только было направились к выходу из гостиницы, как в холле вновь пересеклись с виновником торжества. Толик – рубаха на пузе расстёгнута, красные глаза навыкате – развёл руки в стороны, вроде как изумляясь чему-то и одновременно не пропуская нас далее.
– А вы куда?! – Инкин решил подкрепить жестикуляцию вербально. – Все свои – за стол! Давайте-давайте, посидим, закусим…
Что оставалось делать? Развернуться и идти обратно в зал.
– Тикать надо, домой тикать! – чревовещал Попов так, чтобы слышали его только мы с Лёхой.
– Да ладно! – успокаивали мы товарища. – Накатим, отдохнём маленько, да и поедем домой.
Новорождённый сидел во главе стола, за которым собралось человек пятнадцать. Нас усадил рядышком с собой – почёт, мол, и уважуха трудовому люду. На голове у Толика красовалась немецкая каска времён войны – чей-то подарок ко дню рождения. Каска была явно мала Никину. На нём она смотрелась как игрушка, из-под которой выглядывали красные глазки и торчали увесистые щёки.
