Крест – оберег ото всего злого, чужого, темного, нехорошего, несвоего, нечистого, нетвердого-зыбкого и для рода русов-индоевропейцев – «нерусского». Крест – величайший магически-сакрально-традиционный знак-символ-образ индоевропейцев, существующий уже сорок тысячелетий и естественно перешедший из индоевропейского язычества в индоевропейское христианство (Православие).
Крест – символ Рода-Сварога («Саваофа» в позднесемитской транскрипции) и Христа. «Христос» – теоним, имеющий русский корень «крст-хрст» и поздне-«греческое» (из русского звательного «Христо») окончание «-ос».
Свастика есть катящийся по небу, движущийся крест-солнце. «Свастика» = корневая основа «свт-» + корневая основа «ст-» и суффикс-окончание «-ика». «Свт-» – есть «свет, светлый, свят, святой» (свет, обретающий сакральность, святость, как пример «день» = «део» – «день-бог»). «Ст-» – есть «устойчивость, стояние, твердость, незыблемость, устой, твердыня, оплот». «Сваст-ика» – «святая-светлая твердыня-оплот». Свастика появляется позже креста, когда русы-индоевропейцы осознают, что и движущееся светлое, святое, хорошее, доброе начало (как Хорс-солнце) может быть незыблемо, неостановимо, спасительно устойчиво в своем движении. «Свастика» – «устой-основа святости-Света», «катящаяся по Небу твердыня светлого-святого». Свастика – образ сложный и емкий, исходящий из образа креста и связанный с ним. Свастика есть крест, обретший в движении по Небу небесную святость.
Русы-индоевропейцы, как и русы-бореалы, не были лингвистами-языковедами, они просто знали, что крест и свастика – это свое, светлое, доброе, святое. Они верили, что крест и свастика защищают их от зла и нечисти. И потому ставили эти свои обережные знаки на домашнюю утварь, сосуды, орудия труда, оружие, вышивали их на одежде, рушниках, украшали ими стены домов и т. д. Именно в форме креста они воспринимали ту Силу, что породила их, что продолжает их опекать. Ставя знаки, олицетворяющие эту Силу, на предметы обихода, русы подчеркивали, что Она всегда рядом с ними, всегда оберегает их. И нам пора понять, что это не «страхи», не «суеверия», не «религиозность». Это просто осознание своей собственной причастности к некой высшей Сверхсущности и собственной неразрывности с Ней.
Русы Самарры видели свои символы особенно образно. Настолько образно, что даже спустя семь с половиной тысячелетий их свастики поражают нас своей красотой и естественностью.
Но уже вслед за этим взлетом мы начинаем прослеживать на Ближнем Востоке (не везде, сначала местами) и характерный упадок. Исследователи, в том числе и упоминавшийся Дж. Мелларт, связывают этот упадок с приходом неких кочевых или полукочевых племен. С этим следует согласиться.
На исходе 6 тыс. и к началу 5 тыс. до н. э. периферийно-пограничные предэтносы неандерталоидного типа, получившие за счет длительного смешения с отдельными представителями подвида Хомо сапиенс сапиенс (кроманьонцами-бореалами-индоевропейцами) значительную генетическую «подпитку» и тем самым преодолевшие барьер естественного вырождения, достигают достаточной численности и влияния на Ближнем Востоке. Их уже нельзя игнорировать. Эти предэтносы начинают оказывать ощутимое воздействие на исторический процесс, и в частности на процессы развития отдельных родов суперэтноса.
Но упадок некоторых культур происходит не вследствие прямого вторжения кочевых племен, как считает Дж. Мелларт. Русы-индоевропейцы были достаточно организованны и вооружены, чтобы отразить любое нападение охотников-собирателей и козопасов. Чаще картина была следующей. После неудачных нападений-набегов на городища зажиточных русов неандерталоиды-кочевники поселялись племенами-таборами где-то по соседству, начинали примитивный обмен, временами что-то перенимали, временами совершали кражи, умыкательства женщин, детей… В силу своей чрезвычайной активности через десятилетия или столетия проживания рядом они так или иначе врастали в общину русов-индоевропейцев, поднимаясь на новую ступень развития, но одновременно тормозя развитие донорского рода, даже обрекая его на регресс-упадок, на инволюцию. Так было в Ярихо-Иерихоне керамического периода.
