На Алазее промышляли две ватажки в десять и двенадцать человек. Весной атаман оставил зимовье на казаков и отправился с целовальником собирать ясак с юкагирских родов, но сначала зашел к промышленным. В зимовьях их встречали настороженно, добытое предъявляли неохотно, все или не все – один Господь знал. Осип отбирал десятину лучшими шкурами. Добыча была невелика, но этим людям хватало на самое необходимое, чтобы жить здесь, на месте, без возвращения в остроги, что в прежние времена было редкостью. В зимовьях оказалось много женщин. Семьи жили скопом, как сидячие коряки и чукчи. Разговора о следующей зиме с ними не получалось: передовщики отвечали на вопросы целовальника уклончиво. Ясачные юкагиры жаловались, что через Камень перешел многочисленный оленный род ламутов и теснит их на родовых угодьях. До войн и нападений пока не доходило, поскольку одни выпасали оленей, другие держали собак, но ссора назревала: юкагирские собаки драли слабых оленят и обессиленных важенок, за оленями и ламутами пришли волки и стали пожирать юкагирских собак. Ясачные требовали защиты, предлагали с помощью казаков выпроводить незваных гостей. Но ламуты были благом для служилых – их можно было объясачить. На обратном пути атаман с целовальником опять зашли к промышленным людям, говорили с ними о прикочевавших из-за Камня ламутах.
– Знаем! – внимательно выслушав его, за всех ответил передовщик. – У них сильных мужиков больше полусотни.
– Мы, бывало, впятером бились против сотни? – приняв бравый вид, попробовал шутить Стадухин, но не был поддержан. Промышленные глядели на него пристально и недоверчиво. «Другим стал народец!» – думал атаман и презрительно кривил губы в бороде.
– На погроме брать у них нечего – железных котлов не имеют, одежка из оленьих шкур. – деловито рассуждал передовщик. – Если освободишь от податей – можно подумать...
– Воевода настрого запретил! – сник атаман.
– Тогда сами воюйте! – усмехнулся передовщик. – Вас государь жалует, а мы платим без поблажек: десятину, покупные, продажные...
В поддержку говорившего по зимовью прокатился приглушенный рокот, и десять пар недоверчивых глаз отчужденно уставились на служилых. Из углов, с нар от печи зыркали черные глаза женщин, которые, как показалось Стадухину, понимали, о чем идет речь.
– Не я придумываю подати, царь с боярами!
Промышленные молчали, по лицам понятно было, о чем думают: «Пусть они и воюют!»
– Не договорились! – поднялся атаман, отказавшись от бани и угощения.
– Как их заставить? – завозмущался целовальник. – Отпускная грамота есть, подати оплачены.
– Кто нам указывает? – взъярился вдруг атаман. – Те, кто дальше Якутского острога не хаживали!
И с надеждой вспомнил подьячего Семена Аврамова, посланного на Колыму вместе с Григорием Татариновым. «Вдруг через него власть поверит, что, как прежде, по новому «Соборному уложению» здесь жить нельзя?»
В другом промышленном зимовье им также отказали в помощи, угрозы атамана жалобной челобитной не помогли. Промышленные напирали на то, что живут в мире и даже в родстве со всеми здешними народами, исправно платят подати. Втайне они даже смеялись, говоря, что порадеть за государево дело не прочь, если их об этом попросит сам царь, а лезть под ламутские стрелы за чужие оклады, с которых им ничего не достанется, – не желают. Толмачей ни у той, ни у другой ватаги не было. Ламутские женки, по их уверениям, говорить по-русски не умели, общались с мужьями знаками или по-якутски. Между собой промышленные тоже часто перекидывались якутскими словечками. Стадухин вдруг явно почувствовал, что между ними глухая стена, что благодаря первопроходцам и промышленным, прижившимся на этой земле, здесь появился совсем другой народ. А давно ли все были заодно?
– Не дай Бог, чукчи осадят зимовье – промышленные уже не помогут! – пожаловался казакам.
– На нас нападают, на них почему-то нет! – ругались его спутники. – Перероднились, уживаются со всеми.
Стадухин собрал ясак только с юкаиров и подати с промышленных людей, которые, конечно же, утаили лучшие меха для перекупщиков. Собранный ясак и десятина не покрывали даже недобранный прошлогодний сбор в казну. Летом в устье Алазеи атаман с целовальником ловили рыбу, били линявшую птицу и поджидали коч с Колымы. Он должен был забрать алазейскую казну. Судно пришло вовремя. Стадухин на струге подошел к его борту, поднялся на палубу, высматривая знакомых.
– Федька? – Едва узнал спутника по оймяконскому походу в шапке сына боярского. Катаев вяло улыбнулся, по-казачьи обнял атамана. – Судьба крученая… То казак, то торговый и целовальник, то в детях боярских! – рассмеялся атаман.
– То у тебя не крученая? – утробно хекнул и пристально вгляделся в его глаза бывший сослуживец. После смены пятидесятником Григорием Татариновым он самовольно задержался на Колыме, страшась воеводского гнева, о котором был наслышан. – Пустеет наша река! – Вздохнул. – Торговые уходят, – указал взглядом на людей за спиной, – промышленных год от года меньше. – Спохватившись, спросил: – Ясак собрал?
– Явленного не взял!
