— Войдите, христа ради! — пригласил их в острог Перфильев. — Отчего только двое? Чьей ватаги?
— Все расскажем, ничего не скроем! — ответил все тот же промышленный. Двое, крестясь, вошли в раскрытые ворота, затем в избу. Неторопливо положили на образа семипоклонный начал, опустились на лавку. Старший положил рядом с собой мешок и пригладил его ладонью.
— Мы — тобольского служилого Семена Скорохода охочие люди. Плывем с Байкала, с малоангарского култука[232]. Двое только, Божьим промыслом, живыми к вам вышли. Всех тунгусы побили. Я — Максимка Вычегжанин. Он, — кивнул на товарища, — Левка Васильев.
— А что, брат Якунька! — обернулся атаман к молодому Похабову. — Надо накормить гостей. И эти голодны, — кивнул на столпившихся казаков, ходивших за стругом промышленных.
Гостям указали на лучшие места. Вычегжанин поволок за собой большой и легкий мешок с рухлядью. В избу набились все служилые. Караульный свесился с нагородней к раскрытой двери. От хлебного духа у гостей помутнели глаза.
Левка невольно повел увлажнившимся взглядом и всхлипнул.
— На Егория последние сухари съели, — подал сиплый, простуженный голос. — С тех пор на рыбе.
— Птицу били, — шепеляво поправил его спутник.
Якунька Похабов выложил на стол свежий хлеб, поставил квас в кувшине. Неуверенно обронил для гостей:
— Рыба есть печеная!
— Не-е! Рыбу не надо! — торопливо отмахнулся Левка, густо присыпая солью ломоть хлеба.
— Ешьте, пейте во славу Божью! — добродушно закивали казаки, ожидая рассказа.
Как утолили гости голод да напились квасу, Максим Вычегжанин вытер усы, отряхнул узловатыми пальцами бороду, поднялся, трижды поклонился на образа, кивнул связчику:
— Ты сказывай! Я что-то сомлел.
Левка вздохнул, тоскливо поглядывая на недоеденный хлеб, размеренно засипел хриплым голосом:
— Два года, как посланы мы с Лены-реки, из Якутского острога в Верхоленский, на подмогу Курбату Афанасьеву Иванову: двадцать служилых и пятьдесят четыре охочих промышленных. И пришли мы, Божьей милостью, в верховья Лены. Воевали там, соединились с Курбатом и пошли степью к Байкалу на остров Ольхон, где укрылись бунтовавшие роды братов.
Погромили мы их. Взяли ясырей и с Курбаткой разделились. Он пошел обратно, в Верхоленский, а мы с казаком Сенькой Скороходом и с шестью служилыми двинулись на Верхнюю Ангару. И было нас, охочих, тридцать и один.
И взяли мы там ясак с тунгусского князца Яконкачина из лапогирского рода, и привели его к присяге. И по его научению Скороход с двадцатью семью пошел на реку Баргузин для государева ясака. Там их всех перебил князец Архича-баатур.
А мы, трое служилых и трое промышленных, туда не ходили, рубили зимовье. И пришел к нам наш ясачный князец Яконкачин, обманом выманил из зимовья служилых. И всех, кто вышел к нему, убил. Осталось нас трое промышленных. Сидели мы в осаде четыре недели. Как ветер разбил лед на Байкале, столкнули на воду струг и бежали от тунгусов водой. Ветром пронесло нас мимо Ольхона к истоку здешней реки, — перекрестился вздыхая.
— А как узнали, что людей Скорохода перебили? — пытливо спросил атаман.
— Лапогирцы сказали! — прошепелявил Максим, с трудом раскрывая слипающиеся глаза. — Одежду их показывали, панцири, куяки.
— Трое, говоришь, в осаде было? — снова спросил атаман.
Левка кивнул, снова перекрестился.
— Трое и ушли, — продолжил сиплым голосом. — Один в пути помер от ран.
— А в мешке что? — нетерпеливо заговорили казаки.
— Ясак! Три сорока, шесть соболей, пять лисиц!
— А покажи!
— Что его смотреть? Ясак он и есть ясак! Нам нужно сдать его в Якутский острог, воеводе Головину. Или в Верхоленский, Курбату Иванову. Оттуда уходили.
Казаки загалдели насмешливо и язвительно:
— Сидят у нас двое верхоленцев. Теперь вам туда и вчетвером не уйти — браты бунтуют и здесь, и на Ленском волоке то и дело служилых побивают.
— Сдайте-ка ясак мне, енисейскому атаману, — предложил Перфильев. — Под мою роспись, при многих свидетелях. А дальше — ваша воля. Но лучше бы вам с нами в Енисейский сплыть. Все одно воеводы будут пытать про гибель служилых. Как бы в Томский или в Тобольский не повезли. А в Якутском нынче Головина нет — там новый воевода, московский дворянин Василий Никитич Пушкин.
Максим Вачегжанин задумался, стряхнув дрему с глаз, взглянул на атамана с хитрым прищуром.
— Отдать тебе ясак доброй волей — отказываемся! — Обвел взглядом сидящих казаков. — Хочешь забрать — бери силой!
— Силой так силой! — потянул на себя мешок Перфильев. Развязал его, высыпал на стол черных соболей, связанных в сорока, черных лис, раскинувших когтистые лапы по столешнице.
Казаки сгрудились возле рухляди.
— Головные, добрые! Здесь таких нет!
Ясак был пересчитан при всех собравшихся. Яков Похабов написал атаманскую расписку. Казаки приложили свои подписи. Максим с Левкой, оба неграмотные, заставили несколько раз перечитать ее разных людей, прислушиваясь к словам.
Затем их подхватили под руки и повели в баню.
— Попаритесь, да по чарке горячего вина налью! — пообещал атаман.
