Метель не унималась с неделю. Набившись в избы, прибывшие люди грелись, ели и отсыпались. Только перед Спиридонием-солнцеворотом все стихло, и разъяснились сумерки полярной ночи. Отъевшись красной рыбой, зимовейщики бездельничали, делили приведенных женщин и женихались. Перед Святой неделей в стадухинское зимовье пришли четверо промышленных из отряда Моторы: Матвей Ильин, Калин Куропот, Иван Вахов, Иван Суворов. Они степенно положили поклоны на образ в хозяйском углу, расселись у очага, свесив бороды, показывая, что явились для важного разговора. Повздыхав, Иван Суворов поднял глаза и пожаловался:
— Живем, как трава! Едим, спим. Иные девок брюхатят, и ничего им уже не надо… Все надежды на рыбий зуб. Дежневские шепчутся про богатую коргу где-то к полуночи.
— Ты — человек государев, — поддержал товарища Вахов. — У тебя наказная от воеводы.
— Будто раньше об этом не знали? — озлившись, дернулся было Михей, но взял себя в руки, показывая, что готов слушать.
— Знали! — покорно склонив голову, согласился Суворов. — Только кабалились на поход у Костромина с Захаровым. — Досадливо поморщился, мотнул бородой: что, мол, об этом? Выпалил наболевшее: — Мотора дальше Анадыря не пойдет: собирается искать моржовые кости. А мы думаем, — указал глазами на спутников, — наказная грамота на кость у тебя, да и сколько ее утянешь на Колыму, если возвращаться тем путем, что пришли? Ста рублями прежних кабал не выкупить.
— Понимаю! — посветлев лицом, согласился Стадухин, соображая, что от него хотят.
— Богдашка Анисимов сказывает про Нос Великого Камня. Мы ходили с Моторой в ту сторону, знаем, что пройти можно, но только санной дорогой.
Прислушиваясь, к промышленным людям придвинулся Михайла Баев, сметливо заводил глазами с одного на другого. Заерзал на лавке Тарх, пристально глядя на брата. Старший Стадухин молчал.
— По-любому получается: зуб собирать или соболевать на Пенжине можно только с тобой! — окончательно высказались посланцы и, переведя дух, вопрошающе уставились на Михея.
С некоторых пор он мысленно благодарил Бога, что в последнем морском походе не принудил спутников плыть дальше, путем, пройденным Семеном Дежневым. Какие бы богатства ни блазнились, но прийти на край Великого Носа вторым, после побывавших там Попова и Анкудинова с их людьми, ему не хотелось, обирать не им открытую коргу — тоже.
— На Пенжину пойду! — твердо сказал Михей и хлопнул ладонью по колену, обтянутому штанами из нерпичьей шкуры.
— И то хорошо! — согласно закивали выборные. — Никто из очевидцев там не был, а дикие сказывают про лес и великие богатства.
Так же степенно откланявшись на образа, они ушли. Едва за ними закрылась дверь, впустив раскатившееся по земляному полу облако, загалдели вилюевские промышленные, и стала зреть в душе Михея уверенность, что надо уходить. Теперь уже и терять-то было нечего, кроме жизни, а ей хозяин — Господь.
Ночью рядом с ним маялся бессонницей, ворочался с боку на бок торговый человек Баев. Стадухин сел, свесив ноги, тот открыл глаза, прошептал:
— О том же думаешь?
— О том! — одними губами прошлепал торговый человек.
— Пора готовиться. Пока соберемся — покажется солнце! А там — март — ни зима, ни лето, крепкий наст, — громче заговорил Михей.
— Я свое отходил, — покашливая, отозвался из угла Иван Казанец. Не спал и он. — Все! С низовий едва ноги приволок. Думаю, если даст Бог вернуться на Русь, подамся в монастырь. По грехам, бросил прежний достаток, другого Бог не дал. И Васька после погрома едва приволокся. Зря ты его обидел.
— Зря! — согласился Стадухин, откинулся на одеяло и уснул легко, как давно не засыпал.
— Я тоже дальше не ходок, — пробубнил слушавший спутников Анисим Мартемьянов. — Печенкой чую — нет иного пути, кроме обратного на Лену… Если еще даст Бог выбраться!
— А кабалы простишь? — усмехнулся в темноте Баев.
— На этом свете сам взыщу или те, у кого я в долгах. Ну, а кто не вернется — тем Бог судья! Замолвят доброе слово пред Пречистыми очами — и ладно. — помолчав, добавил: — Кабалы убитого Мишки Захарова и его остатки взял на себя Анисим Костромин. Вдруг вернет родне то, что покойный выстрадал на Колыме и Анадыре.
Стадухину не пришлось объявлять о новом походе. Эта весть разнеслась сама собой, закрутила людьми, будто не они выбирали судьбу, а судьба их. Верный Стадухину казак Евсей Павлов, охочий Юшка Трофимов и другие еще недавно рьяно рвавшиеся в неведомое вдруг остепенились, будто почувствовали край пропасти. Иные, дравшие горло за Мотору и Костромина, переметнулись к нему. Евсеей Павлов был скрытен, знал свою правду, не выдавая сиюминутных сомнений словами. Стадухин завидовал его рассудительности и спокойной уверенности в себе. Но нашлась управа и на этого казака.
— Евсейку от корячки не оторвать! — смеялись промышленные. — Глаза мутные, тупые, как у лося на реве.
— Зря избу рубит… Уйдем — все зимовье ему достанется.
